Форум » Ветвящееся время » Любимый город (АИ-повесть) (продолжение - II) » Ответить

Любимый город (АИ-повесть) (продолжение - II)

moscow_guest: Итак, возвращаюсь к своей старой (и по второму разу закрытой) теме о польском Цесарстве Многих Народов. Если кто не в курсе, то с началом (с середины XVI в.) можно познакомиться здесь, а с продолжением до окончания АИ-войны за независимость США - здесь. Итак, над Краковом как-то пролетала очень добрая инопланетная летучая мышь, чудесно исцелившая Барбару Радзивилл и таким вот образом породившая "Мир Королевы Барбары"...

Ответов - 121, стр: 1 2 3 4 5 All

moscow_guest: Щелчок по носу Все бури и грозы, все конфликты и войны, сотрясавшие Европу последние почти что полвека, казалось, чудесным образом обходили стороной Австрийскую Империю. Швеция воевала с Данией, Цесарство – со Швецией, французы били англичан, турки – поляков, но никто не рисковал «задираться» с Австрией. Знающие люди, впрочем, понимали, что чудеса здесь ни при чём, причина в политике, в течение многих десятилетий сознательно проводимой сменявшими друг друга кабинетами в Вене. Там (уже, можно сказать, традиционно) считалось, что своих стратегических целей великая держава вообще, а Австрия в частности, может добиться, не принимая участия в военных действиях. За долгие годы мира австрийский гофкригсрат принял концепцию «внутренней силы» («die Innenkraft»), согласно которой сильная армия нужна Австрии не для того, чтобы вести войну, а для того, чтобы иметь возможность эту войну вести. С первого взгляда разницы никакой, но «дьявол скрывается в тонкостях». Австрийцы не собирались вступать в вооружённый конфликт с соседями – они собирались «выгодно продать» соседям своё неучастие в войне против них. Концепция эта, следует отметить, никогда не была сформулирована официально. Просто с течением времени разговоры о «внутренней силе» говорили всё более и более часто всё более значительные лица, пока, наконец-то, не начал употреблять этот термин в своей переписке с императором Иосифом II сам глава венской внешней политики граф Кауниц. Политика «внутренней силы» устраивала в Австрии всех: и поддерживаемую молодым императором «партию Просвещения» («Aufklärungspartei») и пользующихся покровительством старой императрицы Марии-Терезии консерваторов. Все сходились на том, что империя должна быть сосредоточена на своих внутренних делах, не отвлекаясь на дорогостоящие и рискованные внешние конфликты. «Внутренние дела» заключались в «перетягивании каната» между сторонниками Просвещения «à la française» (т.е. опирающихся на идеи французских просветителей) и державшимися «старых добрых порядков» консерваторами. Несмотря на то, что «просветители» имели большое влияние в литературе, в сфере политики «консерваторы» держались крепко. В самом деле, зачем, говорили они, нужно проводить какие-то там реформы, раз и без них государство одерживает успех за успехом на международной арене, а его подданные богатеют? Действительно, за десятилетия мира значительно выросли доходы как дворянства, так и буржуазии. Такое положение дел привело к своеобразному «замораживанию» политической борьбы в империи – богатеющая буржуазия с завистью смотрела на привилегированную позицию дворянства, но пока что была удовлетворена тем, что имела, а дворянство, хоть и подозрительно косилось на всё возрастающую экономическую позицию буржуазии, тоже было пока что удовлетворено своим положением. Тем не менее, некоторые вопросы вызывали в образованном обществе громкие дискуссии. Таким вопросом стал в последние годы правления Марии-Терезии вопрос о свободе вероисповедания и связанный с ним вопрос о ликвидации ордена иезуитов. Ещё в 1773 г. Папа Климент XIV объявил об упразднении ордена и заключил его последнего генерала в тюрьму. Тем не менее, в каждой стране этот вопрос решался самостоятельно, исходя из своих собственных соображений. В Австрии мнения разделились: Иосиф II стоял за «кассацию» ордена, а его мать – за его сохранение. Иосиф был только соправителем, так что последнее слово в этом вопросе осталось за Марией-Терезией и «консервативной партией». Так обстояли дела в Австрии, когда в декабре 1777 г. в Мюнхене скончался от чёрной оспы баварский герцог Максимилиан III Виттельсбах. Поскольку герцог умер, не оставив прямогь наследника, его смерть означала переход Баварии в руки пфальцской ветви династии Виттельсбахов. Австрию такой исход дела не удовлетворял. Иосиф II, будучи сам свойственником покойного Максимилиана в качестве мужа его сестры Марии-Жозефы, тоже высказал свои претензии до Баварии. Это была не прихоть, а продолжение всё той же политики «внутренней силы» – усиления австрийской позиции в Германии без войны. Тем не менее сын проявлял в отношении мюнхенского трона больший энтузиазм, чем его мать. Иосиф II достиг первого и, казалось, решающего успеха в развернувшейся вокруг опустевшего трона игре: он договорился с наследником Максимилиана – герцого Пфальцским Карлом-Теодором. Герцог относился к своему новому наследству достаточно безразлично и согласился уступить Нижнюю Баварию императору взамен за некоторые территории в Австрийских Нидерландах. Австрийская армия вступила в Нижнюю (т.е.Восточную) Баварию. Единственная, как казалось из Вены, великая держава, имевшая интерес в противодействии Австрии – Франция, была, во-первых, в союзе с Австрией (королевой французской была сестра Иосифа Мария-Антуантта), а во-вторых, была связана войной с британцами и могла себе позволить конфликт ещё и на суше. У такого «сердечного согласия» оказалось, увы, достаточно противников. Дело в том, что у Карла-Теодора уже был наследник – герцог Пфальц-Цвайбрюккенский Карл-Август, племянник покойной королевы Франции Генриетты-Каролины. Он, кроме того, был женат на Марии-Амалии, сестре герцога Саксонского Фридриха-Августа. Соответственно, герцог Саксонский решил поддержать права своего шурина в «деле о баварском наследстве». Формальным поводом вмешательства иностранных дворов послужило обращение вдовы покойного Максимилиана к цесарю Александру, она выражала своё недовольство передачей наследства её мужа императору и поддерживала кандидатуру Карла-Августа. В конфликте зе баварское наследство Цесарство и Саксония выступили единым фронтом – как-никак супругой цесаря была тётя Фридриха-Августа Мария-Кунигунда. Цесарева обладала исключительной «деловой хваткой» и сообразила, какие выгоды может извлечь Цесарство Многих Народов из разногласий в семействе Виттельсбахов, едва ли не раньше от своего супруга. Не без её совета Александр принял решение официально поддержать протест Фридриха-Августа и оспорить претензии императора. На границу с австрийской Силезией выдвинулось войско под командованием генералов Браницкого и Суворова. Само это назначение свидетельствовало о серьёзности намерений Александра Собесского. Суворов уже успел к этому времени получить известность, как сторонник решительных действий и настутельной тактики. Ксаверий же Браницкий же был единственным человеком, кто был в силах Суворовым управлять и вообще выдержать рядом с таким подчинённым. Ко всему, он, хоть и не был великим тактиком, обладал великолепными адмнистративным способностями и, вне всяких сомнений, наилучшим образом обеспечил бы для наступления Суворова крепкие тылы. Это был, говоря образно, идеальный «тандем завоевателей». Тем не менее, канцлер Кауниц не увидел в этом шаге своих польских оппонентов ничего из ряду вон выходящего. Австрия привыкла к тому, что никто не рискует вступить с ней в непосредственное военное противоборство. Кауниц и его император были уверены в собственной «внутренней силе» и не прислушались к возражениям Марии-Терезии, стремившейся к достижению приемлемого компромисса. Сама императрица, впрочем, тоже не проявила достаточной решимости и не воспользовалась правом вето в отношении решений своего сына-соправителя. В июле 1778 г. Суворов во главе 80-титысячной армии выступил из-под ченстоховской крепости Ясна Гура, перешёл силезскую границу и, не тратя даром времени, двинулся прямо на Оппельн. Противостоящий ему принц Альберт Саксен-Тешенский (брат цесаревы Марии-Кунигунды, муж сестры императора Иосифа и имперский фельдмаршал) попытался преградить ему путь на речке Малапане, около 20 км на восток от Оппельна, но потерпел поражение, понёс большие потери и отступил, в дальнейшем не предпринимая активных действий. 14 июля Оппельн сдался Суворову, который, впочем, не стал «почивать на лаврах», а продолжил наступление вдоль реки Одер на Бриг (16 июля), Олау (18 июля) и, наконец, 19 июля 1778 г. кавалерия Суворова заняла Пресслау. Гарнизоны всех этих силезских городов, следует отметить, были так шокированы темпом польского наступления, что сдались без всякого сопротивления. Достаточно припомнить, что Олауэрские Ворота (Ohlauer Tor) в Пресслау, через которые вступил в город гусарский эскадрон суворовского авангарда, даже не были заперты. Таким образом, уже в самом начале войны Цесарство одержало ряд важных побед, взяв под свой контроль среднее течение Одера. Австрийская армия оказалась не в состоянии перейти от мира к войне. Расчёт на «внутреннюю силу» не оправдался – теперь Австрии предстояло защищать свою позицию на полях реальных сражений. Здесь её, однако, подстерегали очередные неудачи: пока император Иосиф во главе своих сил медленно и осторожно двигался от Глатца к Пресслау, Суворов форсированным маршем двигался ему навстречу. Их встреча при Франкенштейне оказалась для Иосифа полной неожиданностью – причём неожиданностью двойной. Подойдя к воротам города, он обнаружил, что они закрыты, а на стенах развеваются цесарские знамёна с белыми орлами. Это была первая неожиданность. Придя к выводу, что город захвачен небольшим польским отрядом, император приказал начать штурм Франкенштейна. И здесь он заметил, как напротив его правого фланга из-за небольшой рощи появляются сначала всадники, а затем и гренадеры со штыками наперевес – главные силы Суворова. Это стало ожиданностью второй и на 25 июля 1778 г. последней. В этот чёрный день императорская армия потеряла до 15 тысяч человек убитым и раненым из 90. С остатками армии император отступил в Богемию и расположился между Находом и Кёнигсгретцем. Столь неудачное течение сражения под его личным командованием настроило Иосифа II на мирный лад. Он отправил письмо Браницкому, где предлагал заключить двухмесячное перемирие. Суворов был готов атаковать императорский лагерь под Кёнигсгретцем, но Браницкий, считавший, что с завоеванием Силезии его миссия выполнена, остановил своего жадного славы подчинённого. Его заслуги были, впрочем, оценены цесарем, присвоившим Суворову чин генерала пехоты, в то время как его начальник получил давно вожделенный чин гетмана. Переговоры, начавшиеся в перешедшем в польские руки Пресслау, шли легко и завершились успехом – основой их было уже установленное силой оружия статус-кво, нуждавшееся только в окончательном дипломатическом оформлении. Силезия, завоёванная силой оружия, безоговорочно становилось частью Цесарства Многих Народов. Позже она была преобразована в Силезскую Комиссарию, а её столица вместо старого названия «Пресслау» получила звучное латинское имя «Вратиславия». Нижняя Бавария, в соответствии с соглашением с Карлом-Теодором Виттельсбахом, переходила во владение Австрийской Империи. Кроме того, ввиду того, что Австрия понесла территориальные потери на востоке, Мария-Терезия и Иосиф потребовали себе дополнительную компенсацию на западе, а именно город Мюнхен. Карлу-Теодору за уступку его столицы («на всякий случай» уже занятой к этому времени австрийской армией по приказу Марии-Терезии) должна была быть выплачена денежная компенсация. Компенсации должны были быть выплачены также Карлу-Августу и Фридриху-Августу. Разногласия великих держав завершились полным взаимопониманием сторон. Правда, у австрийского канцлера осталось неприятное впчатление, что его государство получило обидный щелчок по носу.

Александр: moscow_guest пишет: Если кто не в курсе, то с началом (с середины XVI в.) можно познакомиться здесь, а с продолжением до окончания АИ-войны за независимость США - здесь. Вторая часть обрывается на 1777 году http://alternativahist.borda.ru/?1-1-0-00002361-000-0-0-1333388722 ну это небольшой маленький кусочек 1777-1780 гг. А война из-за Баварии получилась не "картофельной".

moscow_guest: Александр пишет: Вторая часть обрывается на 1777 годуhttp://alternativahist.borda.ru/?1-1-0-00002361-000-0-0-1333388722 ну это небольшой маленький кусочек 1777-1780 гг. Видимо, Вы не дочитали до конца, коллега. Вторая часть заканчивается 3 сентября 1780 г. - подписанием договора о признании независимости США. Александр пишет: А война из-за Баварии получилась не "картофельной". Сложно ожидать от Суворова, чтобы он тратил время на бессмысленные манёвры туда и обратно. Впрочем, и в РИ Фридрих II добился своего - "малой кровью", не позволив Австрии усилить свою позицию в Германии.

Александр: moscow_guest пишет: Видимо, Вы не дочитали до конца, коллега. Я всё читал, имел ввиду, что если читать по первым двум ссылкам, то последняя страница 2 части http://alternativahist.borda.ru/?1-1-0-00001855-000-300-0 оканчивается на 1777 году (тема на этом закрыта), потом есть ещё 3 сообщения в отдельной теме-продолжении как раз до 1780 года. Это чисто технический вопрос, связанный наверное с ограничением предельного количества сообщений в одной теме, потом они автоматически уходят в тему-продолжение.

moscow_guest: Интересно, коллега, по Вашей ссылке есть всё, а по моей - нет последних постов. Странно, значит я грешным делом что-то перепутал...

Александр: Бывает, хорошо, что тема продолжается.

moscow_guest: Сдержки и противовесы После окончания войны за независимость политическая жизнь Соединённых Штатов Америки била ключом. Если ранее, до заключения Версальского мира, главным вопросом молодой республики было истинно гамлетовское «быть или быть?», то теперь на первый план вышло «как жить после победы?». На момент заключения Версальского мира Соединённые Штаты Америки представляли собой достаточно рыхлое образование, состоящее из четырнадцати практически независимых штатов, до сих пор связанных только «общностью врага». Теперь, однако, Британия была изгнана с американского континента – после признания независимости США её владения (крайне малозаселённые, практически безлюдные территории) сохранялись только на Земле Руперта (бассейн Гудзонова Залива) и на острове Ньюфаундленд. В такой конфигурации Великобритания уже не представлялась Соединённым Штатам серьёзной угрозой. Теперь главная опасность для молодого независимого государства исходила из Франции. Разумеется, французы внесли огромный, а по большому счёту – решающий, вклад в освобождение Четырнадцати Штатов от британской власти. Но разве сделали ли они это из чистого альтруизма и любви к свободе? Разумеется, в отношении некоторых представителей Франции, хотя бы маркиза де Ла Файета, на этот вопрос можно было бы ответить утвердительно, но политику королевства в Северной Америке определял отнюдь не он и не подобные ему. Сам маркиз пользовался в Северной Америке исключительной популярностью, что продемонстрировала его поездка по Соединённым Штатам по получении известия о подписании в Версале мира. Она превратилась в настоящее триумфальное шествие, особенно в южных штатах. Современники отмечали, что приём, оказанный Ла Файету в Новой Англии, был не столь радушным, как, к примеру, в Виргинии или, тем более, в Трансильвании, где местное законодательное собрание (legislature) признало ему и его потомкам мужского пола права урождённых граждан. Тем не менее, Ла Файет уехал на родину с чувством глубокого удовлетворения выполненной миссией. Там он был принят не менее триумфально, чем в Америке. В Версале король произвёл его в чин полевого маршала (maréchal de camp), минуя промежуточные звания. В дальнейшем он близко сотрудничал с послом Соединённых Штатов Бенджамином Франклином для укрепления дружественных (в т.ч., естественно, торговых) отношений между двумя государствами. Однако жители Штатов, особенно Севера, были всё более и более недовольны продолжающимся присутствием французских войск на их земле. Ла Файет был бескорыстен, чего нельзя было сказать ни об Интенданте Границы Шуто, ни о командующем французскими войсками Рошамбо. Последний считал истинным победителем англичан (и не без оснований) именно себя, и это было причиной напряжённости в отношениях с американскими офицерами, которую он, впрочем, старался смягчать. Но если сам командующий и обладал достаточным дипломатическим тактом, то этого нельзя было сказать о его офицерах, а тем более Стражах Границы, не особо вдававшихся в нюансы различия земель «завоёванных» и земель «освобождённых». Периодически возникавшие между ними и американцами стычки медленно, но верно портили взаимные отношения. Не способствовали взаимопониманию и слухи о том, что французские войска останутся в Соединённых Штатах надолго. В реальности такое условие никем с французской стороны не выдвигалось, но срок пребывания французских контингентов (а что за этим следовало – необходимости их кормить) под разными предлогами продлевался. В реальности дела были гораздо более запутаны. После победы над британцами (которую, как уже было сказано) французы небезосновательно приписывали себе и иногда даже только себе, французский двор охватило «головокружение от успехов». Действительно, Версальский мир подтвердил вторую подряд победу французского оружия над «исконным противником». Британия была с позором изгнана из Северной Америки (Земля Руперта и Ньюфаундленд «не считались»). Бывшие подданные английского короля сами попросили Францию о союзе. Не стоит ли Французскому Королевству сделать следующий шаг, приняв их в своё собственное подданство? Идея прямой аннексии Четырнадцати Штатов, впрочем, «приказала долго жить» практически сразу. Было очевидно, что для новой долгой войны на американском континенте (при таком подходе неизбежной) у Франции нет ни сил, ни средств. Да и сам король был изначально настроен на мир – при всей своей мягкости характера он прямо заявил при обсуждении этой темы со своими братьями: «Jamais jusqu’à ce que je suis le roi» («Никогда, пока я король»). Тем не менее (а, быть может, именно вследствие этого), при дворе начал всерьёз рассматриваться «промежуточный» проект – превращения Соединённых Штатов в монархию с одним из французских принцев на троне. У этого проекта оказалось в Версале множество сторонников. Во-первых, сами кандидаты в «американские короли», принц Луи граф Прованский и принц Карл граф Артуа, во-вторых, связанные с ними придворные партии, стремившиеся таким образом, получить собственную корону или, по крайней мере, избавиться от влияния своего брата, во-вторых, королева Мария-Антуанетта, видевшая в этом способ прославить дом Бурбонов и укрепить его влияние, в-третьих, королевские министры, вначале – Жак Неккер, а после его отставки – Шарль-Александр де Калонн, надеявшиеся при помощи «своего» монарха за океаном поправить финансовое положение королевства подписанием торговых договоров с Соединёнными Штатами на более выгодных условиях. Когда об этом плане узнал посол Франклин, он пришёл в ужас. Если версальские аристократы могли ещё строить иллюзии, то ему, плоть от плоти американцу, было ясно, что граждане Соединённых Штатов никогда на что-либо подобное не согласятся. Не для того они воевали с Британией, чтобы теперь, после победы (именно СВОЕЙ победы) посадить над собой «французского короля». Естественно, если бы Франция стала бы на этом настаивать, это привело бы к резкому обострению американо-французских отношений, если не к войне. Этого посол Соединённых Штатов, разумеется, хотел бы любой ценой избежать. Поэтому он повёл себя осторожно – стараясь убедить короля и его министров отказаться от их «пагубного замысла» и настаивая на скорейшем выводе войск, он не произносил, однако, решительного «нет», одновременно советуя делать то же самое заседавшему в Филадельфии Континентальному Конгрессу. Одновременно, в своих частных письмах вождям американской революции он советовал как можно быстрее упорядочить внутренние отношения между штатами и принять единую для всех конституцию, чтобы получить юридический аргумент для отказа от французских претензий. На момент заключения мира, однако, в Соединённых Штатах в качестве основного закона действовали Статьи Конфедерации, принятые Вторым Континентальным Конгрессом в начале Войны за Независимость. Именно «статьи», к слову, устанавливали официальное название государства «Соединённые Штаты Америки» («The United States of America»). Они также определяли полномочия центрального правительства – «Комитета Штатов» («The Committee of the States»), а также оговаривали исключительное право вести международные сношения, регулировать денежные отношения и иметь вооружённые силы Конфедерации в целом, а не штатам по отдельности. Они же устанавливали равное представительство всех штатов в Конгрессе и оговаривали свободу передвижения граждан Союза по территории Соединённых Штатов и обязанность штатов экстрадировать преступников. Все прочие полномочия (вплоть до присвоения воинских званий до полковника) оставались в ведении каждого штата. Таким образом, США были образованием достаточно «рыхлым» и полным внутренних противоречий между своими составными частями. Достаточно отметить, что поскольку Конгресс не имел права устанавливать и собирать налоги, он полностью зависел от выплат со стороны штатов, что, естественно, создавало проблемы при выплате жалования армии. Вообще, после завершения военных действий армию пришлось резко сократить, в первую очередь именно из-за финансовых проблем, что привело к многочисленным волнениям, в т.ч. вооружённым выступлениям среди демобилизованных, а также не получавших своё жалование солдат. Так, во время одной из сессий в Филадельфии (незадолго до окончания войны в июне 1780 г.) здание Конгресса окружили взбунтовавшиеся солдаты, требовавшие выплаты жалования. После того, как губернатор Пенсильвании отказался собрать ополчение для защиты депутатов и не имея возможности удовлетворить их требования, Конгрессу пришлось бежать в соседний штат Нью-Джерси. Естественно, многие депутаты Конгресса отлично понимали, к чему всё это может привести – тем более, что они были знакомы с предостерегающими письмами Бенджамина Франклина из Франции. Парадоксальным образом, в связи с продвижением французами идеи об «американском короле» среди вероятных союзников США оказалась Великобритания – их старый враг. Британское правительство (пока что в неофициальных беседах с посланником Джоном Адамсом) в случае войны между США и Францией оказать своей бывшей колонии военную помощь – чтобы, естественно, не допустить французского принца на американский трон. Над только что обретённой свободой Четырнадцати Колоний снова начали сгущаться военные тучи. Такова была атмосфера в Соединённых Штатах, когда в феврале 1783 г. по решению Конгресса в Филадельфии собрался специальный конвент, предназначенный для пересмотра Статей Конфедерации. Председателем Конвента стал пользовавшийся огромной популярностью генерал Джордж Вашингтон. Делегаты Конвента назначались законодательными собраниями штатов. Заседания Конвента были тайными. Обсуждение проекта нового Основного Закона не было лёгким делом. Делегаты от разных штатов выражали разные интересы и изначально не были склонны поступаться ними ради «общего дела». Так, в момент одного из кризисов, Вашингтон писал: «Я почти отчаялся вынести на рассмотрение Конвента вопрос, который он принял бы благосклонно, и посему раскаиваюсь, что вообще взялся за это дело». Так, одним из «камней преткновения» был вопрос о представительстве штатов. Равным представительством были недовольны густонаселённые штаты. Предложенным же Джеймсом Мэдисоном из Виргинии проектом представительства в зависимости от населения недовольны были уже малонаселённые штаты, так представители Трансильвании заявили даже, что в случае его принятия они будут вынуждены выйти из состава США. После долгих дискуссий (целый месяц) стороны, однако, пришли к компромиссу – в верхней палате (Сенате) создаваемого двухпалатного парламента каждый штат имеет один голос, а нижняя Палата Представителей формируется в зависимости от числа населения. Вообще, если разработку и принятие Конституции США можно назвать чьим бы то ни было «триумфом», то, безусловно, «триумфом компромисса». Точки зрения делегатов, изначально расходившиеся зачастую диаметрально, в процессе обсуждения удалось привести к «общему знаменателю». Основным принципом государственного устройства стал принцип «разделения властей». Иными словами, ни одна из ветвей власти (исполнительная - Президент, законодательная – Конгресс и судебная – Верховный Суд) не должна была иметь возможности «доминации» над другими, а наоборот, все органы власти должны были быть «связаны и переплетены до такой степени, чтобы предоставить каждому из органов конституционный контроль над другими». Такая система «сдержек и противовесов» («checks and balances») базировалась на трудах английского мыслителя Джона Локка и французского – Шарля Монтескье. Таким образом, Конституция Соединённых Штатов Америки стала первым в мире законом, созданным на научной основе. Или, вторым, если считать принятую в 1755 г. и базировавшуюся на идеях Жан-Жака Руссо Конституцию Корсиканской Республики. Хоть в Конституции не было специального перечисления прав и свобод граждан (они содержались в конституциях штатов), в её тексте были определены важные правовые нормы. Так, во-первых, запрещалась приостановление действия правила habeas corpus (защищающего неприкосновенность личности), кроме как в случае мятежа или вторжения. Во-вторых, запрещалось принятие законов, имеющих обратную силу. В-третьих, хоть конкретного списка прав и не было, оговаривалось, что «граждане каждого штата имеют право на все привилегии и вольности граждан других штатов». В Конституции также специально оговаривалось, что индейцы и негры не являются полноправными гражданами США. Специальное место в Конституции отводилось местоположению новой столицы государства. Вышеупомянутый июньский мятеж 1780 г. показал, что Конгресс не может полагаться на власти штатов, зачастую неспособные обеспечить его безопасность. Из этих соображений было принято решение о создании специального столичного округа, представляющего собой квадрат размером 10x10 миль, находящегося в непосредственном ведении федерального правительства. Конституция, однако, не указывала конкретного местоположения этого округа, и на эту тему ещё несколько лет велись интенсивные переговоры между правительством и различными штатами. Разработанная Конвентом Конституция была передана для ратификации в законодательные собрания штатов. Ратификация не шла гладко – некоторые штаты отказывались принять документ, урезающий их права. Кроме того, оппозиция осуждала подготовленный документ за отсутствие прямой защиты прав и свобод, таких как свобода слова, вероисповедания и право на суд присяжных. Сторонники Конституции (федералисты), наоборот, подчёркивали, что новая система вполне способна гарантировать права граждан. Кроме того, подчёркивали они в частных беседах, отклонение Конституции и распад государства дали бы возможности Франции «поглотить беззащитные штаты по отдельности». Эта агитация принесла плоды – с течением времени федералисты взяли верх в законодательных собраниях штатов, и 4 марта 1785 г. новый Основной Закон вступил в силу. Согласно Конституции главой исполнительной власти США является президент. Выборы президента должна была осуществлять коллегия выборщиков, которые в свою очередь избирались законодательными собраниями штатов. Главным кандидатом на пост президента был Джордж Вашингтон, пользовавшийся огромным авторитетом в народе и, кроме того, что было немаловажно, лишённый «диктаторских амбиций». После того, как он сложил свои полномочия главнокомандующего и удалился на свою ферму в Маунт-Вернон (Виргиния) немедленно по окончании войны, его постоянно сравнивали с легендарным римским героем Цинциннатом, также скромным и нечестолюбивым. Тем не менее, на пути к избранию Вашингтона стояло важное препятствие, а именно вышеприведённая позиция Франции. Идея «французского принца на американском троне» по-прежнему владела мыслями версальского двора. Дошло до того, что Франклину официально предложили представить Конгрессу графа Артуа (придворные фракции договорились, наконец, о кандидатуре будущего монарха) в качестве кандидата на трон. Франклин, зная о заседаниях Филадельфийского Конвента и (несмотря на тайность заседаний) имеющего представления о содержании будущей Конституции – несомненно, республиканской, был вынужден «открыть карты». Но его отказ был столь «вежливым», а сам американский посол – столь популярным во французском обществе, что даже это никоим образом не поколебало добрых отношений между ним и королём Людовиком (а также его супругой). Они по-прежнему воспринимали американского посланника, как «своего человека». И следующее предложение французского двора звучало так: если американцы желают оставаться приверженцами республиканского образа правления, что ж – их дело, Его Величество не будет им мешать. Но Его Величество, однако, надеется, что они выберут себе в президенты истинного друга Франции – такого, каким зарекомендовал себя господин посланник Бенджамин Франклин. Его Величество искренне надеется найти с американским народом взаимопонимание по этому важному для обеих сторон вопросу. Таким образом, Франклину (через посредство так и не ставшего королём США графа Артуа) и депутатам Конгресса (через посредство французских дипломатов) было сделано «предложение, от которого не отказываются». Но шока в американском обществе оно не вызвало. Депутаты Конгресса были, в большинстве своём, прагматичными адвокатами, фермерами и коммерсантами, умевшими во всём находить свою выгоду. Прежде всего, они и раньше рассматривали возможность подобного ультиматума, и его условия отнюдь не казались им неприемлемыми. Во-вторых, никто в США не воспринимал известного всем и уважаемого учёного и политического деятеля Бенджамина Франклина, как «кукушку в чужом гнезде». Наоборот, по обсуждении кандидатуры Франклина (стремившегося к единоличной власти ничуть не больше, чем Вашингтон) она была принята как вполне приемлемая. Большую роль сыграла при этом позиция Вашингтона, высказавшего готовность поддержать Франклина на посту президента, а также самого Франклина, который по возвращении из Франции (новым посланником при дворе Людовика XVI стал Томас Джефферсон) изъявил желание видеть «Цинцинната»-Вашингтона на должности вице-президента. Ко всему, ещё до своего возвращения в Америку кандидат продемонстрировал знаменательный успех в своих отношениях с «протектором». Франклину удалось убедить короля Людовика, что его кандидатура будет лучше принята обществом, если выборы пройдут без присутствия французской армии на территории США. 6 июня 1784 г. граф Рошамбо получил королевский приказ покинуть территорию Соединённых Штатов. Часть французских войск вернулась морем в метрополию, часть – осталась в Новой Франции. Авторитет Франклина после этого на самом деле значительно вырос. Всё это привело к тому, что выборы прошли практически «без сучка, без задоринки». 30 апреля 1785 г. в должность Президента Соединённых Штатов Америки вступил единогласно избранный коллегией выборщиков Бенджамин Франклин. Молодое государство на берегу Атлантического океана вступило в новую эпоху своей истории.

moscow_guest: Северная Америка по окончании Войны за независимость США (1780 г.) Увеличить в новом окне

Александр: Кстати права на Аляску кому принадлежат? Цесарству?

moscow_guest: Там, как и в РИ, местная АИ-"РАК" возьмёт её под управление в самом конце XVIII в.

Александр: Ну вроде её уже открыл АИ - Беринг или кто-то другой, там поселения какие-то должны быть. А Форт-Росс в Калифорнии у Цесарства будет?

moscow_guest: Александр пишет: Ну вроде её уже открыл АИ - Беринг или кто-то другой, там поселения какие-то должны быть. А Форт-Росс в Калифорнии у Цесарства будет? Пожалуй да, с формальной точки зрения её уже стоит закрасить в цвета Цесарства, но это я пока что оставлю для продолжения. Скорее всего - будет. Нет никаких причин для расхождения здесь с РИ. Правда, как его здесь назвать - ещё вопрос.

Александр: moscow_guest пишет: Всё это привело к тому, что выборы прошли практически «без сучка, без задоринки». 30 апреля 1785 г. в должность Президента Соединённых Штатов Америки вступил единогласно избранный коллегией выборщиков Бенджамин Франклин. Молодое государство на берегу Атлантического океана вступило в новую эпоху своей истории.Столицу САСШ назовут "Франклин,D.C."?

moscow_guest: Александр пишет: Столицу САСШ назовут "Франклин,D.C."? Именно.

moscow_guest: Финансовые проблемы победоносного монарха Франции удалось поставить во главе заокеанской республики своего человека, так, во всяком случае, казалось из Версаля. Напомним, что Франции принадлежали в Северной Америке огромные территории Канады, Луизианы и Границы, где были размещены французские королевские войска. «Le soleil ne se couche jamais dans le ciel français» («Солнце никогда не заходит на французском небе»), – сказал на одном из версальских приёмов король Людовик XVI. Действительно, Французское королевство находилось на вершине могущества: Шёнбруннский договор 1756 г. и сестра императора Священной Римской Империи на её троне гарантировали мир и безопасность на восточных границах, сильный флот обеспечивал коммуникации между метрополией и её колониями. Сами колонии, как североамериканские, так и антильские, в отличие от их бывших британских соседей, были настроены максимально лояльно в отношении короны и не показывали ни малейшего намерения к «сецессии» на манер США. Сами же Штаты после избрания «профранцузского» Франклина, по общему мнению, превратились почти что во французский протекторат. Увы, на всё это перечисление успехов следовало одно большое «но» – все они обходились государственной казне крайне дорого. Огромных затрат требовало поддержание в боевой готовности королевского флота, созданного покойной «мамой» Генриеттой и «адмиралом адмиралов» Морепа. Несмотря на нелюбовь короля Людовика к своей сводной бабке и её «морскому alter ego», «маринофилом» он был ничуть не меньшим, чем она. Так, в 1786 г. он начал строительство нового военного порта в Шербуре, что также было предприятием отнюдь не дешёвым. Для снижения дефицита министр (генеральный контролёр) финансов Калонн провёл в 1785 г. денежную реформу, в результате которой золотые монеты (луидоры) стали легче. Это, впрочем, вызвало недовольство буржуазии и даже позволило парижскому парламенту обвинить его в растрате. Кроме военных расходов были расходы «дипломатические». В 1784 г. между императором Иосифом II и Республикой Соединённых Провинций возник конфликт, связанный с требованием императора установить режим свободной торговли по р.Шельда, результатом чего должно было стать увеличение доходов принадлежавшего Габсбургам Антверпена. В случае если голландцы отказались бы принять его требование, Иосиф угрожал объявить им войну. Этот конфликт поставил под вопрос дальнейшее существование «Договора Статус Кво», ибо иностранное вторжение в Голландию требовало от участника договора (в данном случае Франции) вмешательства в конфликт с целью не допустить изменения её статуса. Конфликт, однако, завершился мирно – Голландия, хоть и не приняла австрийских условий, согласилась выплатить императору несколько миллионов золотом в качестве компенсации. Из этой суммы четыре миллиона доплатил король французский – вполне разумная плата за сохранение мира и одновременно за предотвращение усиления австрийского влияния у своих границ. Тем не менее, эти расходы были расценены французским общественным мнением, как результат «дьявольской интриги королевы-австриячки». По общему мнению, Мария-Антуанетта специально добилась перевода французских денег своему брату, чтобы разорить Францию. Чем дальше расходились слухи, тем более вырастали суммы, и тем более вырастала вина «австриячки». Надо сказать, что, если в данном конкретном случае королева была невинна, то того же самого, увы, нельзя было сказать о множестве случаев иных. Королева, действительно, была расточительна, как был расточительным весь версальский двор. Так, весной 1785 г. король Людовик купил для Марии-Антуанетты дворец в предместье Сен-Клу. Приобретение обошлось казне в 6 миллионов ливров. Обустройство дворца обошлось ещё в столько же. Всё это происходило на фоне растущей бедности народа. В конце года общественное мнение Франции было возбуждено «аферой с ожерельем» («L'affaire du collier»). Шайка мошенников во главе с некоей мадемуазель де ла Мотт обманным путём «вытянула» из кардинала де Рогана 400 тысяч ливров. При этом она утверждала, что является доверенным лицом и… хм-м-м… «очень близкой подругой» Марии-Антуанетты и даже подделала её подпись на договоре с ювелирами, продавшими кардиналу ожерелье «для королевы», а также «подделала» саму королеву, организовав встречу кардинала со своей представившейся Марией-Антуанеттой сообщницей. Кардинал, искренне поверивший мошеннице, рассчитывал, что успешное завершение деликатной роли посредника при сделке откроет ему путь к министерскому креслу. Мошенники рассчитывали, что кардинал будет «покрывать» их (и заплатит ювелирам) даже после того, как сориентируется, что его обманули, чтобы не выставить себя в глазах двора, в качестве идиота. Но всё пошло совсем не так, как планировалось. Кардинал так ничего и не понял и отправил ювелиров к королеве. Король Людовик собирался поначалу «замять» это дело с помощью семейного совета семьи Роган. Но Мария-Антуанетта дала волю своему гневу (как-никак, это именно её выставили в совсем даже неприличном свете) и приказала арестовать кардинала – прямо здесь в Версале, на глазах толпы придворных. Судебный процесс де Рогана должен был вести парижский парламент. Это судебное учреждение, увы, было настроено далеко не «роялистски» и в конце мая 1786 г. признал (впрочем, вполне справедливо) кардинала невиновным, дав повод парижанам устроить демонстрацию в честь «справедливых судей». Общественное мнение вообще сразу взяло сторону кардинала и мадемуазель де ла Мотт, точнее, с ходу поверило в виновность Марии-Антуанетты, в то, что «дыма без огня не бывает». Сама Жанна де ла Мотт, приговорённая-таки парламентом к пожизненному заключению, через непродолжительное время бежала из тюрьмы. Опять же, пошли слухи, что бежать ей помогла сама королева, чтобы скрыть свои темные дела. Если и так, то она просчиталась – в Лондоне героиня аферы выпустила мемуары, где настаивала на своей правоте и на том, что она исключительно исполняла поручения своей коронованной госпожи. Вся эта история страшно навредила французской монархии и в значительной мере подорвала её и без того потрёпанный авторитет среди подданных. К подобным проблемам с престижем добавлялись проблемы с деньгами. Точнее, наоборот, проблемы с престижем династии накладывались на длящийся уже несколько лет финансовый кризис. Согласно оценке исключительно популярного при дворе министра Калонна, «невозможно ввести ещё высшие налоги, взятие займов является разорительным, самой только экономии недостаточно». Он предлагал королю провести целый ряд реформ – по его словам, следовало «реформировать всё, что есть неудовлетворительного в государственном строе». Генеральный контролёр рассчитывал на поддержку т.н. ассамблеи нотаблей («L'Assemblée des notables»). Ассамблея собралась в конце февраля 1787 г., но не дала министру ожидаемой поддержки. Нотабли, хоть и были представителями привилегированных классов (от принцев крови до верхушки горожан), высказались против плана Калонна. В апреле того же года Людовик XVI (под влиянием как своей супруги, так и общественного мнения) отправил Калонна (получившего к тому времени прозвище «г-н Дефицит») в отставку. Его место занял президент Ассамблеи кардинал Ломени де Бриенн. Ему, изначально поддержанному Марией-Антуанеттой, пришлось считаться с ещё большим дефицитом, чем его предшественнику. Он попытался ввести новые налоги – земельный налог («impôt foncier») и гербовый сбор («droit de timbre»). Первый из них ударял по интересам землевладельцев, второй – по интересам буржуазии (которой по роду своих занятий часто приходилось писать различные прошения, заявления и судебные иски). Это встретило резкое сопротивление парижского парламента, который отказался регистрировать этот новый закон. С августа 1787 г. по май 1788 г. правительство и парламент ведут сложную позиционную войну, сопровождающуюся демонстрациями парламента, арестами его членов, отступлениями правительства (кардинал де Бриенн отказался от попыток зарегистрировать новые налоги), контрнаступлениями (попытка утвердить крупный заем), снова уступками (обещание созвать Генеральные Штаты) и, наконец, завершающий удар короля – 8 мая 1788 г. король отобрал у парламента ряд полномочий (в частности, право регистрировать законы для всей страны) в пользу Пленарного Трибунала. Но и это победа оказалась лишь кажущейся и непродолжительной. Сопротивление парламента сменилось сопротивлением народа. Заволновались Бретань, Беарн, Дофине. Жители Беарна клялись именем своего земляка Генриха IV защищать права своей провинции, такие же клятвы давали жители Дофине над могилой Байярда. Различные собрания заявляли свои протесты, причём зачастую дворянство, судейские и народ выступали вместе. Армия, тем не менее, сохраняла дисциплину и исправно подавляла возникавшие то там, то здесь народные бунты. Кардинал де Бриенн решил сделать «ход конём» – и в июле 1788 г. объявил о скором созыве Генеральных Штатов, рассчитывая при этом, что выборы поссорят различные сословия (имевшие, в общем-то, различные интересы, зачастую диаметрально противоположные). Но дела обстояли гораздо хуже, чем оценивал кардинал – в августе оказалось, что имеющихся в казне 400 тыс. ливров не хватит даже на то, чтобы покрыть государственные расходы за один единственный день. «Хватаясь за соломинку», Ломени де Бриенн стал расплачиваться по государственным обязательствам срочно выпущенными ассигнациями. Неожиданное введение этой крайней меры вызвало панику в Париже. Заволновались и «верхи» – Людовик XIV стал всерьёз рассматривать идею возвращения в правительство отставленного им самим несколько лет тому назад швейцарца Жака Неккера, имевшего репутацию «чародея финансов». Тогда, когда Неккер ещё был министром, король не согласился с предложенными им реформами, но сейчас, имея перед собой пустую казну, народные волнения и недовольство аристократии, он был вынужден сделать «шаг навстречу» опальному министру. Де Бриенн получил отставку. Итак, Неккер вернулся, но это отнюдь не успокоило умы. К финансовому кризису добавился кризис продовольственный. Сезон 1788 г. оказался неурожайным, и цены на хлеб выросли. Неккер, однако, настаивал на скорейшем созыве Генеральных Штатов в расчёте, что его популярность позволит ему удержать ситуацию в руках, не допустив всеобщего взрыва. По его мнению, для стабильности государства следовало увеличить роль Третьего Сословия (т.е. буржуазии) в созываемых Генеральных Штатах, чтобы противодействовать опасной коалиции дворянства, духовенства и парламента. Для этого он предлагал удвоить число депутатов Третьего Сословия, в чём его поддерживали такие набиравшие популярность политики, как граф Оноре-Габриэль де Мирабо. Против этого высказались, во-первых, вторая Ассамблея нотаблей, собравшаяся в ноябре 1788 г. (стоит отметить, что участвовавший в нём Луи граф Прованский, брат короля, высказался «за» этот проект, а другой брат короля, Карл, граф Артуа – решительно против), а во-вторых – парижский парламент, предложивший сохранить привилегии аристократии, но обеспечить созыв Генеральных Штатов на постоянной основе. Выбор был за королём – и Людовик XVI его сделал. 27 декабря 1788 г. Королевский Совет утвердил удвоение числа депутатов Третьего Сословия. К слову, кто-то, оставшийся истории неизвестным, заменил в день голосования висевший в кабинете короля портрет его деда Людовика XV на портрет неудачливого короля Англии Карла I. Выборы были многоступенчатыми и посословными. Впрочем, Третьему Сословию не возбранялось выбирать в качестве «своих» кандидатов представителей первых двух. Имущественный ценз выражался исключительно в том условии, что избиратель должен был платить какой бы то ни было налог. Выборы проводились не только во Франции, но и в колониях. Так, остров Иль-де-Франс в Индийском океане прислал двоих депутатов, остров Гваделупа в Карибском море – пятерых, из индийских владений Франции прибыло два депутата, двое же прибыло с острова Мартиника, шестеро – с острова Сан-Доминго. Новая Франция прислала в Париж десять представителей – четверых от Канады, четверых от Границы и двоих – из Луизианы (к этому времени Канада, Луизиана и Граница официально стали независимыми друг от друга административными формированиями, подчинявшимися, тем не менее, единому губернатору Новой Франции). Однако ситуация во Французском Королевстве продолжала обостряться. Отмена цензуры (это сделал ещё кардинал де Бриенн в мае 1788 г.) привела к резкому росту количества печатных изданий: газет и брошюр, где авторы, каждый по-своему, излагали своё видение будущего Франции. Большой фурор в обществе произвели работы аббата Сиейеса «Эссе о привилегиях» (1788 г.) и «Что такое третье сословие?» (январь 1789 г.), где он осуждал привилегии аристократии и обосновывал необходимость пропорциональной (в отличие от сословной) системы выборов. Общественное мнение к моменту собрания Генеральных Штатов в мае 1789 г. было настроено уже гораздо более радикально, чем в момент объявления выборов. Теперь даже сам Неккер начинал опасаться лавинообразного роста требований народных масс. В своём выступлении на заседании Штатов он говорил о технических проблемах финансовой политики, стараясь всячески обходить вопросы политические. В ходе заседаний оказалось, что большинство депутатов Третьего Сословия, а также значительная часть духовенства и дворянства поддерживают программу «патриотов», т.е. программу превращения Франции в конституционную монархию. Не были здесь исключением и депутаты из Северной Америки – уже ставшие регулярными созывы Пограничного Собрания (а с течением времени и численным ростом буржуазии Собрания, хоть и иные по составу, сложились и в Канаде и в Луизиане) приучили их к идее совместного обсуждения важных проблем перед принятием окончательного решения. Правда, в отличие от депутатов из метрополии они обосновывали необходимость этого решения вполне монархически: «добрым подданным не следует загружать драгоценное время Его Величества размышлением над вопросами, которые они могут решить сами». Именно они, следует заметить, были инициаторами депутации к королю с выражением соболезнований по поводу смерти его малолетнего сына Луи-Жозефа. Депутации, которую король, тем не менее, не принял. Итак, под давлением буржуазных депутатов Неккер шёл всё дальше и дальше по пути уступок. В середине июня он предложил совместные заседания всех сословий с общим же голосованием по важным вопросам, ликвидацию налоговых привилегий дворянства и духовенства, свободный допуск представителей Третьего Сословия ко всем чинам и должностям. События развивались лавинообразно: 17 июня Третье Сословие решило преобразовать Генеральные Штаты в Национальное Собрание («l'Assemblée nationale»), а 19-го июня духовенство решилось присоединиться к Третьему Сословию. Людовик не решился распустить Штаты и ограничился полумерами – 20 июня под предлогом ремонта зал заседаний был закрыт, и депутатов туда не пустили. Тогда они собрались в расположенном по соседству зале для игры в мяч и торжественно поклялись не расходиться, пока не примут конституцию. Людовик был вынужден уступить, но не смирился. 23 июня на заседании Штатов выразил согласие на их регулярный созыв для утверждения налогов (но не законов), равенство сословий опять же в сфере налогов, личную свободу и свободу печати. Но этого было уже слишком мало. Но когда в конце речи король потребовал, чтобы сословия заседали отдельно, депутаты отказались ему подчиниться, наоборот, к буржуазии и духовенству присоединилась часть дворянства во главе с герцогом Филиппом Орлеанским. 11 июля стало переломным днём истории Франции – Людовик отправил Неккера (который неоднократно выступал против декларации 23-го июня) в отставку и приказал ему покинуть территорию Франции, что тот и сделал, не желая провоцировать беспорядки. Они, тем не менее, начались и без его участия. 12 июля, после получения этого известия, в Париже началось народное восстание. Всё это время командующий королевскими войсками маршал де Брольи не двинулся из Версаля, не будучи уверенным, какие приказы он должен исполнять, а какие нет. 13 июля 1789 г. восставшие захватили городской арсенал и вооружились. 14 июля 1789 г. восставшие захватили Бастилию и убили нескольких солдат и офицеров её гарнизона. «Это бунт?», – спросил, узнав об этом, король Людовик XVI. «Нет, сир, это революция», – ответил ему герцог Ларошфуко. Разумеется, если в своих мемуарах герцог написал правду.

moscow_guest: Король и его народ Столица взбунтовалась против своего суверена, а суверен оказался к этому совершенно не готов. Людовик XVI вообще не отличался решительностью, в своей предыдущей деятельности он то попадал под влияние людей из своего окружения, то «восставал» против него, тут же попадая под влияние других, но никогда он не проводил своей собственной, последовательной линии. Он, впрочем, всегда считал, что короли имеют божественное право править своими подданными, но не был готов к тому, чтобы это право защищать – силой или хитростью. В июле 1789 г. сила, однако, была не на его стороне. Париж находился под полным контролем восставшего народа, тем более что 15-го король приказал вывести войска как из Парижа, так и из самого Версаля. Людовик решил действовать «политически» – обратился за помощью к Национальному Собранию, отклонив предложение принца Конде выехать к в Мец к армии, чтобы с её помощью «подавить бунт черни». В Париже тем временем шло формирование вооружённой силы народа – Национальной Гвардии. Во главе её депутат стал герой войны в Америке – маркиз де Ла Файет. Маркиз, хоть и был избран в Национальное Собрание (тогда ещё Генеральные Штаты) от дворянства, стоял за ликвидацию феодальных привилегий (в качестве демонстративного шага он стал писать свою фамилию слитно – просто «Лафайет»). При этом он сохранял преданность монархии вообще и королю Людовику лично, становясь, таким образом, важным посредником между монархией и народом. 17 июля, когда король прибыл в «свою верную столицу», именно Национальная Гвардия сопровождала его в проезде по улицам города. Во время этого визита Людовик и новые власти Парижа демонстрировали полное согласие: король прикрепил к своей шляпе кокарду в революционных сине-бело-красных цветах, а мэр столицы предложил поставить памятник Людовику XVI на той площади, где ещё стояла уже предназначенная к сносу Бастилия. Тем не менее, это было только иллюзией. Король не желал примириться с произошедшими переменами и, тем более, возглавить их. Что же касается наиболее упорных противников революции, то они уже в этот день начали покидать пределы Франции. Граф Артуа, младший брат Людовика, наиболее «непримиримый», переехал в Турин, ко двору своего тестя Виктора-Амадея III. Туда же «потянулись» и прочие «контрреволюционеры», сделав столицу Пьемонта столицей эмигрантов. В самом Версале тоже не в дефиците были голоса, упрекавшие короля в «опасной мягкости». Тем временем во Францию вернулся изгнанный перед самой революцией Неккер. Он сформировал новое правительство, и Людовик вздохнул спокойно – он полагал, что возвращение популярного швейцарца утихомирит страсти. Но его надежды не оправдались – Неккер был совершенно не готов к роли «парламентского премьера», тем более что он не отличался ораторскими способностями. Дополнительным «минусом» для Неккера стали подготовленные им для короля критические замечания против утверждённой Собранием отмены привилегий дворянства и духовенства и против утверждения Декларации Прав Человека и Гражданина. В сентябре Париж снова заволновался. Буржуазию волновало нежелание короля признать постановления «Конституанты» (от «Assemblée nationale constituante» – «Национальное учредительное собрание»), народ – вызванная засухой дороговизна хлеба. В октябре толпы возмущённых парижан, вооружённых различным холодным оружием, двинулись на Версаль. Король снова проявил нерешительность, не решившись не на бегство, ни на сопротивление. Прибывший вслед за ними Лафайет обещал Людовику безопасность, но 6 октября события вышли из-под его контроля – утром начались столкновения между народом и королевской гвардией. Народ требовал переезда короля в Париж – и Людовик уступил, потерпев, таким образом, ещё одно поражение. Поражение, с которым он, однако, не желал мириться. По приезде в Париж Людовик всячески отказывался нанести визит в ратушу, ссылаясь на усталость. Тем не менее, и здесь ему пришлось уступить – когда королевский кортеж проезжал мимо дворца Тюильри, он не рискнул отдать приказ кучеру свернуть в ворота дворца, а позволил поехать дальше. Вообще из всех возможных вариантов действий: оказать вооружённое сопротивление революции и принять произошедшие изменения, Людовик выбрал третий, наихудший – ничего не предпринимать, ожидая, пока «Конституанта» сама скомпрометируется в глазах народа и проблема, таким образом, решится сама собой. При этом король (и особенно королева) даже не пытались скрыть своего недовольства новым положением дел, отталкивая пытавшихся вступить с ним в контакт представителей «умеренных», не желавших дальнейшего углубления революции и вполне довольных сложившимся на данном этапе режимом «ограниченной монархии». Не использовал он также возможностей встреч с народом во время своих редких выездов из дворца и прогулок вокруг него. Политическая тактика Людовика сводилась к подписанию всех принимаемых Учредительным собранием декретов, даже таких, с его точки зрения, «одиозных», как декрет об уничтожении дворянского звания – притом, даже вопреки мнению своего премьера Неккера. Король полагал, что такое радикальное нововведение вызовет возмущение во Франции и нанесёт удар по позиции «Конституанты». Но вышло «с точностью до наоборот» – французы приняли это решение депутатов с восторгом. Может показаться странным, но в тот период короля и королеву в не меньшей степени беспокоила также активность «пьемонтцев» во главе с графом Артуа, а также многочисленные контрреволюционные заговоры, обычно подготовленные из рук вон плохо и поэтому регулярно проваливавшиеся. Людовик и Мария-Антуанетта опасались, что в случае победы «Турина» они, королевская чета, превратятся в марионеток победившей контрреволюционной партии. В свою очередь, эмигранты трактовали поведение короля в Париже, как свидетельство его того, что он является не более чем пленником в руках бунтовщиков, и, соответственно, вели свою политику, не оглядываясь на него. Вообще, при европейских дворах «французских представителей» в те времена было трое: официальный посол, тайный эмиссар короля, тайный эмиссар «туринцев». Естественно, они взаимно всячески мешали и компрометировали друг друга, так что Франция постепенно превращалась из субъекта в объект международной политики. Эмигранты прилагали огромные усилия, чтобы свергнуть «новый режим» при помощи внешней интервенции. Для этого эмиссары графа Артуа живописали при всех европейских дворах ужасы революции. Посланники Людовика XVI тоже добивались внешнего вмешательства, но по-другому. Король рассчитывал, в первую очередь на своего свойственника, императора Священной Римской Империи Иосифа II, а после его смерти в 1790 г. – его брата Леопольда II. Он рассчитывал на вооружённую демонстрацию австрийцев вблизи восточной границы, после которой перепуганные депутаты «Конституанты» должны были обратиться к нему, как посреднику. Людовик должен был договориться с императором о выводе его войск с французской территории, после чего в ореоле миротворца и во главе приграничной армии вступил бы в Париж, где вынудил бы депутатов отозвать свои решения. А в случае необходимости, отозвать и самих депутатов. Но туринские эмигранты были более радикальны. В их планы входило ниспровержение революции вооружённой силой, причём иностранные армии должны были играть в этом вторжении решающую роль. После успеха граф Артуа собирался не только разогнать «Конституанту», но и подчинить своему влиянию своего брата-короля. В первую очередь, эмигрантов поддерживал, естественно, сам Виктор-Амадей. Но Пьемонт был слишком слаб, чтобы даже думать о каком-либо вооружённом вмешательстве в дела Французского Королевства самому, без союзников. Император Леопольд оставался лояльным союзником своего шурина и, ведя переговоры с ним (впрочем, к идее вторжения подходя тоже без восторга), игнорировал его брата. Точно так же не проявлял энтузиазма в отношении дела эмигрантов двор в Мадриде, точно так же, как отказался открыто вмешаться в события во Франции британский кабинет. Однако эмигрантам удалось найти союзника на другом конце европейского континента. Им оказался шведский король Фредрик-Вальдемар I Гогенцоллерн. Вступив на трон после смерти в 1786 г. своего великого дяди Фредрика II (так и умершего в возрасте 74 лет с прозвищем «Молодой Фред»), этот любитель искусства и красивых женщин желал теперь превзойти своего предшественника и на военном поприще. Борьба с французской революцией обещала дать ему такую возможность. Разумеется, Швецию и Францию делило изрядное расстояние, но король шведский был готов потратиться на переброску своих войск морем при помощи флота. Вопрос, понятно, упирался в то, кто и как компенсирует ему эти военно-морские расходы. На эту тему шла обширная переписка между Стокгольмом и Веной, но австрийский император, как уже говорилось, не горел желанием «впрягаться в эту галеру» и связывать себя обязательствами, а тем более – расплачиваться за военные упражнения своего шведского «брата» собственными землями в Нидерландах (на что намекал в письмах императору Фредрик-Вальдемар). Швед зондировал также почву в отношении возможность передачи ему права сбора пошлин в некоторых голландских портах (хотя бы на время экспедиции), но против этого выступила уже Британия, а также её союзник штатгальтер Вильгельм V Оранский. Правитель Соединённых Провинций чувствовал себя неуверенно, несколько лет тому назад в стране произошло восстание, подавленное только после вмешательства соседних германских государств. Подавление восстания привело к репрессиям, подданные Вильгельма жили в страхе, и штатгальтер опасался, что появление новых иностранных войск, а также связанные с этим новые поборы (в дополнение к грабежам, которые допускали армии германских «союзников») приведут к новому восстанию. При таких собственных делах его мало интересовали проблемы соседней Франции, поэтому он отвечал на все «дружеские предложения» Фредрика-Вальдемара вежливо, но решительно отрицательно.

Александр: moscow_guest пишет: Им оказался шведский король Фредрик-Вальдемар I Гогенцоллерн. В РИ и рыцарский Густав III хотел придти на помощь Марии-Антуанетте, однако был убит на балу. Но здесь Швеция более серьёзная сила. Наверное интервенция вопрос времени?

moscow_guest: Александр пишет: В РИ и рыцарский Густав III хотел придти на помощь Марии-Антуанетте, однако был убит на балу. Но здесь Швеция более серьёзная сила. Наверное интервенция вопрос времени? Само собой. Контрреволюционая коалиция здесь образуется неизбежно.

Александр: moscow_guest пишет: Контрреволюционая коалиция здесь образуется неизбежно.Но м противоречия её будут разъедать. Иначе бы их не было целых семь, пока Наполеон всех окончательно не достал. Во время первой коалиции на востоке происходили ещё разделы Польши и турецкие войны. У вас ситуация с Польшей и восточным вопросом более благоприятная. Однако противоречия Цесарства и Швеции никуда не делись. В РИ была русско-шведская война (1788-1790), хотя там были другие причины, но наследник "Фридриха Великого" имеет реваншистские настроения. И вполне может дать и щелчок по носу визави Александру Собесскому (не всё же одни успехи ему праздновать - и годы берут своё и Швеция, которая ту войну не проиграла, здесь более серьёзная сила). Однако кампания на востоке отнимет внимание от Франции у шведского короля. Или вы не планировали "малую войну" Цесарства и Швеции с сохранением по её итогам status quo ante bellum (не в последнюю очередь потому, что основная война велась на море, а здесь у шведского флота всё-таки было некоторое преимущество хотя бы в мобильности и маневренности).

moscow_guest: Польско-шведские и польско-австрийские войны, безусловно, будут - как часть наполеоновских войн. И Цесарству придётся, увы, очень грустно. На текущий момент, однако, все заинтересованные лица "со скрипом" сколачивают контрреволюционную коалицию.

moscow_guest: Король и его народ (продолжение) К дипломатической активности шведов настороженно присматривались в Киеве. Перспектива создания «шведского плацдарма» у границ традиционного союзника Цесарства не давала заснуть цесарю Александру и его канцлеру-другу детства Каролю Радзивиллу «Пане Коханку». Оба они понимали государственный интерес в выходящем на первое место «французском вопросе», но считали предпочтительным сохранять осторожную дистанцию и не допускать иностранной интервенции в дела Франции. Поэтому в Киеве посланники графа Артуа были приняты поначалу весьма холодно. Их не допустили до личной встречи не только с Александром Собесским, но и с канцлером. Радзивиллом. «Пане коханку» позволял говорить с собой исключительно на светских приёмах и недолго. При этом он отделывался общими фразами о «сочувствии Его Цесарской Милости бедственному положению Королевства Французского», «моральной поддержке истинных слуг французского трона» о «надежде на скорое прекращение терзающей королевство смуты» и прочих ничего не значащих банальностей. Объяснялось такое «безразличие» польского двора очень просто – цесарь и канцлер не хотели своим вмешательством на стороне, по словам канцлера Радзивилла, «туринских интриганов», ещё более ухудшить положение «законного монарха». В Киеве по-прежнему воспринимали Людовика XVI, как своего потенциального союзника. Поэтому Александр сохранял подчёркнуто тёплые отношения с официальным послом Франции, а также достаточно тесный контакт с тайным эмиссаром короля бароном де Бретейлем. И, разумеется, цесарю не нравилась сама идея вооружённого вмешательства третьих стран во внутрифранцузские дела – он серьёзно опасался, что Австрия и Швеция, при содействии Британии, смогут полностью подчинить Францию своему влиянию. И тогда оказалась бы разрушена сама возможность воссоздания в будущем новой «горизонтальной» коалиции, и создана, в итоге, конфигурация «вся Европа против поляков», чего цесарь, понятно, желал избежать любой ценой. В результате со стороны всё выглядело так, как будто цесарь и Цесарство сочувственно относятся к происходящим во Франции переменам. Это обнадёживало французскую либеральную буржуазию, хотевшую видеть в Киеве поддержку для «дела свободы». Это было неудивительно – французы издавна знали о «Польше» две вещи: что там есть бескрайние степи с лесами, и что тамошний «император» правит, прислушиваясь к мнению своих подданных. И хотя французские «философы» (то есть, в широком смысле – приверженцы Просвещения) ставили английскую политическую систему выше польской, Цесарство, где «с незапамятных времён» существовал выборный Сейм, тоже было у них на очень хорошем счету. Реальное же отношение Александра Собесского к французской революции было куда более сложным. Он, понятно, давно привык к сосуществованию и сотрудничеству с выборным парламентом и даже не мыслил о том, что возможно обходиться без него, так что упрямство Людовика, никоим образом не желавшего в какой бы то ни было форме делиться властью с «сословиями», было ему чуждо. Но известия о «бунте 14-го июля» и беспорядках, охвативших Французское Королевство, настроили цесаря против произошедшей там революции. Пожалуй, ключевым моментом в этой перемене послужило постоянно повторявшееся в донесениях из Франции слово «la liberté». У «польского императора» ещё с детских лет были свои счёты со «свободой», то есть с «золотой вольностью». Для него это означало хаос в стране, проигранные войны, ссылку родных, круглосуточный надзор за ним самим, неуверенность в завтрашнем дне. Одним словом, «золотая вольность» воплощала в глазах цесаря Александра Собесского всё или почти всё зло этого мира. Понятно, что такие же чувства питал к ней и его канцлер – друг детства и герой «Стальной революции» Кароль Радзивилл «Пане коханку», а также его министры, сенаторы и послы на Сейм. Разумеется, в Цесарстве изредка издавались брошюры и памфлеты, утверждавшие, что не всё было так плохо в «золотые времена», но их было мало и не они делали погоду в общественном мнении «польской империи». В общем, французский посол получал в Киеве заверения о дружественных намерениях «Светлейшего Пана», барон де Бретейль получал настойчивые советы перейти, наконец, к решительным действиям в пользу короля (и золото на этих действий организацию), а люди графа Артуа не получали ничего. Тем временем, пока за границей все судили и рядили, что именно им делать с Францией, события внутри страны развивались лавинообразно. 12 июля 1790 г., в годовщину восстания, положившего начало революции, Учредительное Собрание утвердило «Гражданскую конституцию духовенства», фактически превратившее священников в служащих на содержании государства. Вообще-то светский контроль над духовенством вполне вписывался в «галликанскую традицию», существовавшую и при «старом режиме», но в те времена никто не требовал, чтобы служители культа складывали присягу на верность государству. Ещё раньше, в ноябре 1789 г. «Конституанта» по предложению епископа по фамилии Талейран одобрила конфискацию имущества Церкви и её последующую распродажу в качестве «национальных добр» («biens nationaux»), а в феврале санкционировала роспуск религиозных орденов, имуществу которых также предстояло пойти с молотка. Эта акция имела не только идеологические (большинство депутатов были решительными сторонниками Просвещения), но и вполне «приземлённые» причины - «Конституанта» намеревалась таким образом выплатить часть огромного национального долга. Этот закон вызвал сильный протест в среде многих священнослужителей: так, большинство епископов отказалось принести требуемую законом присягу. Из регионов, наиболее активно сопротивлявшихся реформе Церкви, следует отметить западные департаменты, где протест вылился в кровавые столкновения между в основном поддержавшим «присягнувших клириков» населением городов и стоявшими за «упрямыми клириками» крестьянами. Что же касается североамериканских колоний Франции, то там всё прошло мирно – в том смысле, что как население, так и местная администрация полностью проигнорировали положения «Конституции». Церковные службы шли, как обычно, а кюре, обычно использовавшие амвоны в качестве «средств массовой информации», на этот раз просто ничего не сообщили своей пастве о своём новом статусе. Нельзя сказать, конечно, что это был сознательный «заговор молчания» – просто среди франкоамериканских священников было много «христиан во втором поколении» из местных индейцев. И они искренне, даже истово, веря в догматы, которые приняли их отцы (редко деды), просто не могли не только принять, но и даже и осознать суть перемен, которые вводили у себя в значительной степени «лаицизированные» элиты метрополии. Вообще информация о «гражданской конституции» до Нового Света доходила – и публиковалась в газетах Квебека, Монреаля, Монкальма, Сен-Луи, Нового Орлеана, но попросту не воспринималась их читателями, настолько она противоречила всему кругу их понятий и представлений о жизни. Точно так же, к слову, как прошла мимо восприятия франкоамериканцев информация об административной реформе и разделе провинций на департаменты. В Канаде, на Границе, в Луизиане просто никто не приложил положений закона о новом административном делении к себе – и в результате Новая Франция сохранила своё старое деление на три большие автономные провинции. «Гражданская конституция» вызвала, кроме углубившихся раскола французских граждан, и международные осложнения. Так Папа Римский Пий VI осудил «безбожную» реформу Церкви, а также «Декларацию прав человека и гражданина». Решительно выступил против «склонения служителей Божиих к апостазии» воинственный швед Фредрик-Вальдемар (в отличие от своего религиозно индифферентного дяди он сам был горячим католиком) – и, само собой, удвоил дипломатические усилия по организации интервенции, не побрезговав обратиться за помощью к своему «традиционному врагу», цесарю. Александр по-прежнему занимал выжидательную позицию, но не ответил своему «брату» с севера отказом, обещав «обдумать его важное предложение». Во Франции тем временем, народ праздновал своё единство во время «праздника федерации» в годовщину падения Бастилии. Казалось, антагонисты, наконец-то примирились. Король присягал на верность нации, а Национальная Гвардия кричала «Да здравствует король!». Но на самом деле Людовик XVI не смирился со своим новым положением, представлявшимся ему «унизительным» и не перестал искать способа освободиться из-под влияния «Конституанты» и «поставить народ на место». В принципе, по состоянию дел на начало 1791 г. король обладал во Франции властью, лишь немногим меньшей, чем, хотя бы «киевский цесарь» и, несомненно, значительно большей, чем король Великобритании. У него были хорошие шансы взять ситуацию под контроль, опершись на те силы в обществе вообще и в Учредительном Собрании в частности, которых устраивала остановка революции на точке конституционной монархии. Виднейшим их представителем были командующий Национальной Гвардией Лафайет и популярный депутат «Конституанты» граф Мирабо. Национальная Гвардия, состоявшая из представителей умеренной буржуазии, была готова пойти вслед за своим предводителем, если бы тот решил встать на сторону короля, которому был лично предан, а Мирабо прилагал все усилия, чтобы не дать Собранию хоть бы на каплю усомниться в монархических принципах. Но Мирабо скончался в апреле 1791 г., а король, а тем более его супруга, не доверяли Лафайету, считая его «выскочкой» и «предателем». Это решило всё дело, Людовик XVI, не доверяя никому из парижан, решил бежать за границу в Брюссель, во владения своего австрийского шурина Леопольда. Приготовлениями к побегу занимался на начальном этапе шведский дворянин Аксель Ферзен. Он договаривался с командующим приграничной армией маркизом де Буйе, чтобы тот выделил своих людей для охраны короля, он вёл преписку с королём Фредриком-Вальдемаром, он вербовал помощников для этого дела. Одним из таких помощников оказался депутат Собрания по имени Антуан де Санглье, капитан «Стражей Границы». Если быть точным до конца, то не Ферзен завербовал капитана Санглье, а капитан Санглье нашёл Ферзена. Швед был неосторожен, тем более неосторожна была королева Мария-Антуанетта и, в результате, слухи о грядущем побеге просачивались в среду депутатов «Конституанты». Большинство из них не придавали им значения, но не таков был депутат от Границы. В своё время капитан со смешной фамилией («le sanglier» т.е. «кабан» – сокращение от полного имени его отца, индейца племени чикасо, «могучий кабан» – «le sanglier vigorieux», а дворянскую частицу «де» офицер Стражей заслужил за свои подвиги) участвовал в Войне за Независимость США и там привык к тому, что «дыма без огня не бывает». Он стал задавать вопросы, сопоставлять факты и, в конце концов, услышал фамилию «Ферзен». Санглье взял на себя подготовку побега на месте, оттеснив пылкого шведа на второй план. Ему удалось убедить королеву сократить количество багажа, заменить свою тяжёлую карету на более лёгкую, наконец, отказаться от своих лакеев, заменив их переодетыми депутатами Новой Франции, имевшими, в отличие от первых, хорошую военную подготовку и готовых умереть за своих короля и королеву. 20 июня 1791 г. коронованные беглецы покинули дворец Тюильри. Согласно выправленным Ферзеном подложным документам, экипаж принадлежал «графине Уманской, подданной цесаря Многих Народов, с детьми и сопровождающими лицами». В качестве «графини» выступила гувернантка королевских детей г-жа де Турзель. Сами королевские дети превратились в «дочерей графини Уманской» (дофина переодели девочкой), королева стала «гувернанткой», а король же – её дворецким. Депутаты-франкоамериканцы заняли места на запятках кареты (сам Санглье играл роль кучера), переодевшись в ливреи выдуманных капитаном Санглье цветов – чтобы во избежание подозрений не напоминать цветов какого бы то ни было конкретного дома. Вся организационная часть в столице оставалась в ведении Ферзена, лучше знавшего Париж, чем недавно приехавший туда капитан. Дворец «графиня с сопровождающими лицами» покинули на небольшом экипаже, позже пересели в дорожную карету. Через парижскую заставу ла Виллет экипаж проехал без затруднений, поскольку охраны там не было – все ушли праздновать свадьбу одного из своих товарищей. Здесь Ферзен попрощался с августейшими особами, и они двинулись в дальнейший путь под охраной подложных документов и верного капитана Санглье. Утром в оставленной королевской резиденции один из слуг обнаружил, что короля нет на месте, а на его столе лежит документ, озаглавленный: «Обращение Людовика XVI ко всем французам перед выездом из Парижа» («Déclaration de Louis XVI à tous les Français à sa sortie de Paris»). 16 страниц рукописного текста были полны обвинений по адресу «Конституанты», частью принципиальных, как обвинения в ограничении королевской власти, частью незначительных, как претензии, что во время праздника Федерации он и его семья были размещены в разных местах. Весть об исчезновении короля быстро распространилась по столице. Учредительное Собрание, стремясь «ограничить последствия» этого события, в своём официальном заявлении заявило, что король «был похищен». Лафайет, как командующий Национальной Гвардией, разослал во все стороны курьеров с приказом немедленно задержать короля, как только он будет обнаружен. Вечером 21 июня карета «графини Уманской» проехала через городок Сен-Менелу (двести с небольшим километров от Парижа), где Людовик был опознан начальником местной почты по фамилии Друэ, заметившим странное сходство между лицом «дворецкого» и портрета на ассигнате в 50 ливров. Тот немедленно сообщил о своих подозрениях в муниципалитет, где было решено остановить карету далее по дороге. «Далее по дороге» был расположен город Варенн. Именно там карету короля должны были встретить верные ему гусары герцога Шуазеля. Но герцог, ожидавший короля уже несколько дней, поверил, что задержка означает отказ от побега, и увёл своих людей из города. В результате этой оплошности Шуазеля король встретил в Варенне не своих сторонников, но своих врагов. Последних собрал прибывший туда Друэ, объявивший о своих подозрениях местным властям. Той же ночью в город прибыл адъютант Лафайета Ромёф, который объявил об аресте королевской семьи и его возвращении в Париж. Услышав это и поняв, что всё пропало, капитан Санглье и его люди, до этого момента никем нераспознанные, выхватили спрятанные под ливреями томагавки и бросились на национальных гвардейцев. Неизвестно, чем именно руководствовался Санглье, бросаясь в свою последнюю атаку, то ли он собирался взять в заложники Ромёфа, то ли, воспользовавшись замешательством, вывезти короля на одном из стоявших вокруг экипажей или же верхом. Всё, что осталось в распоряжении последующих исследователей, это сухие факты: четверо депутатов Учредительного Собрания (трое от Границы и один – от Канады) убили пятерых национальных гвардейцев и два десятка попавшихся им на пути горожан, прежде чем были убиты сами. Самого капитана де Санглье убил лично Ромёф, получив, в свою очередь, рану в грудь, оказавшуюся, впрочем, несмертельной. Особое впечатление на вареннцев произвели томагавки – ранее они никогда не видели такого оружия, как, впрочем, и «индейцев», как таковых. Возмущённая и шокированная гибелью своих сограждан толпа хотела тут же предать смерти «хозяев этих американских дикарей», то есть короля и его семью. От немедленной расправы они спаслись благодаря вмешательству раненого Ромёфа. Его окровавленная повязка оказала, как ни странно, успокаивающее воздействие на толпу, «придав веса» его словам. Людовик XVI вернулся в Париж под конвоем Национальной Гвардии и был помещён под домашним арестом в Тюильри. Везде господствовало возмущение – даже среди тех депутатов, которые настаивали ранее на версии о «похищении» короля – ведь после распространения слухов об «Обращении перед выездом» их позиция выглядела более чем глупо. Более радикальные клубы, как клуб Кордельеров (от названия монастыря, где он разместился) прямо требовали провозглашения республики. Парижан крайне возмутили «индейцы». Так стали называть всех вообще франкоамериканцев, а в частности – депутатов от североамериканских колоний. Известия о кровавых деяниях капитана Санглье, дойдя от Варенна до столицы, разрослись, как снежный ком – теперь получалось, что десятки, если не сотни индейцев вырезали чуть ли не половину города. Спасая себя, Людовик XVI заявил, естественно, что он не отдавал «кучеру» приказа нападать на народ, тем более что это была правда. Большинство «Конституанты» было настроено умеренно и стремилось «спустить на тормозах» всё это дело с побегом. Поэтому от оставшихся в Париже депутатов-североамериканцев потребовали публичной декларации, что они не имеют ничего общего с «преступными деяниями их товарищей в Варенне». И здесь проявилось различие в менталитете «французов» и «индейцев» – последние на могли пойти на «сделку с совестью», осудив своих, хотя бы и мёртвых, товарищей. Вместо «публичного отречения» они (с некоторыми, правда, оговорками) заявили на заседании Собрания, что были в курсе приготовлений депутата де Санглье, что они полностью его поддерживают, что они остались в Париже, чтобы объяснить «забывшим о верности» депутатам правоту короля, и что они по-прежнему считают себя верными слугами «Его Величества» несмотря на все постановления «Конституанты». Для радикальных кордельеров и левых якобинцев они стали «врагами народа» по определению, для умеренных якобинцев и вообще конституционалистов и даже откровенных роялистов, депутаты-«индейцы» стали «пятым колесом в телеге», элементом, возбуждающим ненужные и опасные страсти. Поэтому на них ополчились все – и справа и слева. Левые – желая покарать «изменников делу Революции», правые – желая отвлечь внимание общественного мнения от своих попыток восстановить власть короля. Да и сами «индейцы», как уже говорилось, не отличались тем, что называется «политическим чутьём и гибкостью». В общем, «индейцы» оказались в политической изоляции – отныне их воспринимали больше, как курьёз, чем как партнёров или конкурентов в политике. Тем не менее, свою службу монархистам они всё-таки сослужили, проголосовав 16 июля за неприкосновенность королевской особы – что избавляло Людовика XVI от угрозы суда за «эпизод в Варенне», но не принесло никаких дивидендов «индейцам», по-прежнему остававшихся вне какой-либо фракции. Решение 16 июля раскололо французское общество. Ещё более раскололи его события следующего дня, когда Национальная Гвардия, во главе с лично Лафайетом, расстреляла мирную демонстрацию республиканцев на Марсовом Поле. Этот расстрел подорвал позицию Лафайета в общественном мнении, что утешило Марию-Антуанетту, не переносившую «американского героя» на дух. В ожидании «лучших времён» король лавировал между «конституционалистами» и роялистами. И те и другие сходились на том, что королю должна быть возвращена полнота власти в обмен за согласие с принятой 3 сентября 1791 г. конституцией. Король выразил своё согласие – и 14 сентября сложил присягу на верность новой Конституции, вводившее его положение в «рамки закона». Его согласие не было, однако, искренним – в конфиденциальных депешах для Бретейля он прямо писал, что «не может принять революции и этой абсурдной и уродливой конституции». Он ждал развития событий, которые должны были развернуться в позитивную для него сторону. Доходившие до него сообщения свидетельствовали, что вооружённое вмешательство европейских монархов становится всё ближе и ближе.

Александр: А Костюшко будет образовывать польский якобинский клуб?Чтобы Цесарство склонилось к участию в интервенции, нужна непосредственная угроза возвращения "вольности" (из Франции) в само государство,а то на конституционализм во Франции можно долго смотреть с симпатией. А вот когда кто-нибудь поднимет мятеж или заговор против цесаря - ситуация будет другая.

moscow_guest: Александр пишет: А Костюшко будет образовывать польский якобинский клуб?Чтобы Цесарство склонилось к участию в интервенции, нужна непосредственная угроза возвращения "вольности" (из Франции) в само государство,а то на конституционализм во Франции можно долго смотреть с симпатией. А вот когда кто-нибудь поднимет мятеж или заговор против цесаря - ситуация будет другая. Не будет. Костюшко здесь - один из цесарских генералов, ничем особенно (кроме, возможно, горячности) не выделяющийся. В РИ он уехал в Америку, поскольку шансов на военную карьеру для мелкого шляхтича в РИ-Речи Посполитой не было никаких, и именно там он "набрался" разных радикальных идей. Здесь же ничто не мешает ему, тому же мелкому шляхтичу из Литвы, сделать карьеру в цесарском войске, благо то регулярно ведёт войны и тем предоставляет смелым и умным офицерам возможность выдвинуться. "Якобинцы" в Цесарстве вообще не будут особенно популярны - "золотая вольность" оставила неприятный осадок не только у цесаря, а собственный политический режим большинство "активных граждан" (т.е., согласно французской трактовке, имеющих право избирать и быть избранными на Сейм) вполне устраивает. Интервенцию же Цесарство поддержит в первую очередь именно из внешнеполитических соображений - чтобы не дать конкурирующим с ним австрийцам, шведам и англичанам установить во Франции (и Германии) своё исключительное влияние.

Александр: Видимо и смерть Коханки (противника интервенции) облегчит интервенцию. Судя по таблице рода Радзивиллов он умер в 1790 году.Хотя на пару лет вполне можно продлить. http://genealogy.euweb.cz/poland/radziwill3.html

moscow_guest: Продлить не судьба. Он умер своей смертью, так что нет повода (при всей моей доброте, как демиурга ) менять дату смерти, тем более что образ жизни у него аналогичный РИ. И его смерть действительно склонит Александра к активным действиям из всех соображений.

Александр: Больше всего должны подтолкнуть сами французы.Они же напросились на драку (причём ещё в бытность у власти Людовика XVI), объявив 20 апреля 1792 года войну императору СРИ Францу II. Конечно можно говорить, что это была превентивная мера, если бы Франция не объявила войну,то это был бы вопрос времени со стороны Европы.Но если бы не этот шаг,то неизвестно сколько бы ещё так называемая "контрреволюция" сколачивала коалицию. А так радикалы их поставили перед фактом и тут надо принимать брошенную перчатку, форсировать процесс.Конечно австрийские интересы были задеты конфискацией земель имперских князей в Эльзасе, но видимо до смерти Леопольда II 1 марта 1792 года намерения "вооружённого вмешательства" были только в проектах (к тому же Австрия как и Россия вела войну с Турцией на востоке) и только Франц II повёл себя решительно (новая метла по новому метёт, хотел спасти Марию-Антуанетту и получить политические выгоды).Поначалу войну вела только Империя в лице Австрии и Пруссия, как входившая в Империю из-за Бранденбурга, ну и сардинский король как центр эммиграции (Турин). Явно, что конфигурация первой коалиции в вашей альтернативе будет другой. Очевидно место Пруссии занимает Швеция, хотя Бранденбург во главе с Понятовским и его супругой явно в стороне тоже не останется, потянет за собой и Ольденбург (сын Софии) и наверное Данию.Но вот Британия и Голландия (как и Испания), которых вы упоминали в качестве потенциальных союзников Швеции объявили войну Франции не в 1792 году,а позже, только после казни Людовика XVI в 1793 году. Россия же Екатерины II вообще в первой коалиции не участвовала, а делила Польшу. Здесь Россия и Польша едины и думаю на первом этапе войны, поскольку шведскую армию надо ещё перебросить на континент, а Британия и Голландия не вступают в войну до 1793 года, тогда война должна поначалу вестись силами Австрии и Цесарства как главных сухопутных европейских военных сил. К тому же если Цесарство хочет показать себя как серьёзную силу в Германии, то нужно действовать опережающе.Однако как бы здесь Цесарство не ждало какое-нибудь Вальми, хотя при наличии Суворова, если он будет участвовать в походе и возглавлять его - вряд ли военные действия будут аналогичными. Он во вторую коалицию показал блестящей школе французских революционных маршалов большую фигу в Альпах несмотря на явное противодействие не любившего его австрийского двора. В первую коалицию тоже по идее должно быть также. Вопрос насколько серьёзные силы готово послать Цесарство и Австрия против Франции.Хотя австрияки могут и в одиночку решиться на Вальми и проиграть.

moscow_guest: Король и его народ (продолжение) Прежде всего, изменилась позиция Цесарства. В апреле 1790 г. умер канцлер Кароль Радзивилл. Смерть давнего соратника и, главное, друга детства произвела на польского монарха удручающее впечатление. Цесарь провёл всю ночь при гробе канцлера, а потом, когда траурный кортеж двинулся из Киева в родовой замок Радзивиллов в Несвиже, проделал весь долгий путь вместе с ним, невзирая на весеннюю распутицу. Современники отмечали, что после похорон «Пане Коханку» характер Александра Собесского кардинально изменился – он стал мрачным и замкнутым, почти полностью перестав улыбаться. Особенно хмурился он при новых тревожных известиях из Франции. «Этот Людовик», – как-то сказал он, – «своим бездействием добьётся того, что эти золотые бездельники и его загонят в гроб, как канцлера». Вообще французскую революцию и смерть князя Радзивилла он воспринимал, как причину и следствие, и постепенно стал воспринимать революционеров, как виновников смерти своего друга, а свою французскую политику – как поиск «отмщения» за его смерть. Небольшой нюанс – Александр неоднократно при свидетелях употреблял в отношении депутатов французской «Конституанты» эпитет «золотые» – события «Стальной революции» и революции парижской сплелись в его сознании воедино. Некоторые позднейшие исследователи этой эпохи усматривали в этом признаки психического расстройства у «Александра Благословенного». Никто из современников, как поляков, так и иностранцев, не сомневался в «здравом уме и твёрдой памяти» властителя Цесарства Многих Народов. 23 июня 1791 г., прочитав только что доставленную специальным курьером депешу из Парижа, цесарь вызвал к себе нового канцлера Игнатия Потоцкого и получившего должность военного комиссара Ксаверия Браницкого. «Господа», – объявил Александр, – «чаша Нашего терпения переполнилась. Мы не можем более бездеятельно наблюдать за теми бесчинствами, что происходят в Королевстве Французском. Мы до последнего момента надеялись, что брату Нашему Людовику удастся с честью выйти из всех этих испытаний, Увы, последние известия из французской столицы развеяли эти Наши надежды. Король Франции, вне всякого сомнения, находится в плену мятежников. По Нашему мнению, отныне исключительно соединённая интервенция Великих Держав может возвратить мир и покой Франции». Надо отметить, что подготовка к возможной интервенции началась в Цесарстве ещё до официального решения Александра о её начале. Так гетман Браницкий уже выдвинул в район Познани дополнительные контингенты войск, а Потоцкий, хотя и не давал без санкции цесаря официального согласия на заключение антифранцузского союза со Швецией, уже вёл на эту тему доверительные беседы со шведским послом, а также договаривался с герцогиней Софией о свободном проходе цесарских войск через территорию Бранденбурга. София-Фридерика-Августа Бранденбургская, между тем, сама принимала в переговорах о создании коалиции контрреволюционных монархов самое деятельное участие. На то у неё были свои собственные немаловажные причины. Герцогиня достигла в управлении своим не особенно большим государством изрядных успехов. Во-первых, она избавилась от традиционного бича Бранденбурга – своеволия и самоуправства местных сановников, а особенно генералов. Собственно, их «усмирил» ещё её старый фаворит фон Зейдлиц, ставший после вывода цесарских войск первым министром и фактическим правителем Бранденбурга, оттеснив на второй план слабого Станислава-Августа, и встав «вровень» с самой герцогиней. Та, впрочем, всегда умела «постоять за себя», так что некоторое время в Бранденбурге правила вместе «странная пара» – герцогиня София и её фельдмаршал. Зейдлиц, впрочем, оставил этот мир в 1773 г., так что София Понятовская получила, наконец-то, возможность править единолично. Во-вторых, в Бранденбурге при Софии были установлены исключительно низкие налоги, что привело к росту в герцогстве торговли и промышленности. Бюргерство процветало, крестьяне тешились достатком, что приводило к постоянному притоку в Бранденбург новых подданных и дальнейшему росту производства и торговых оборотов. Население Бранденбурга составляло к тому времени примерно один миллион человек. В-третьих, не остались бесполезными и действия «Блаженного Августа» («der Selig Augustus» – такое прозвище получил муж герцогини Софии за время своего «царствования») в сфере, которую можно определить, как «гуманитарную». Хотя герцог Станислав-Август и жил в Потсдаме, в своих «немецких Афинах», он никогда не забывал о Берлине (где основал в 1785 г. университет «Augustianum»), и о других городах герцогства (где открыл на свои средства ряд школ, прозванных «августианскими школами» – «die augustianische Schule»). И, в-четвёртых, София проявила себя (уже можно сказать, «традиционно») в качестве великолепного дипломата. Уже говорилась о том, как она использовала Швецию для давления на Цесарство, и как она ухитрилась при этом приобрести независимость, не испортив при этом отношений с Киевом, а также, как искусно она заключила с Данией «Ольденбургскую сделку». Теперь герцогство Ольденбургское стало надёжным союзником Берлина, а сын Софии-Фридерики-Августы от предыдущего брака Пауль-Фридрих ориентировался в своей внешней политике на советы матери, не забывавшей ни вовремя отправлять ему письма, ни даже несколько раз лично посетить его в Ольденбурге. Не забывала герцогиня и о матримониальной политике, успешно выдав замуж двух своих дочерей за полезных германских принцев. Для своего сына она нашла невесту в соседнем герцогстве Мекленбург-Стрелиц – в 1785 г. в Потсдаме отпраздновали свадьбу между принцем Евгением-Августом Понятовским и Шарлоттой-Георгиной-Луизой-Фридерикой, дочерью герцога Карла Мекленбург-Стрелицкого. В 1787 г. у молодой пары родилась дочь Шарлотта, а в 1789-ом – сын Фридрих. Таким образом, благодаря усилиям неутомимой Софии, герцогство Бранденбургское стало одним из богатейших и влиятельнейших государств Германии. Пока, впрочем, это богатство и влияние не «конвертировалось» ещё в прирост территории и военную силу. То есть, Герцогство, разумеется, имело в своём распоряжении хорошо подготовленную и хорошо вооружённую армию, но деяния этой армии на текущий момент ограничивались манёврами и маршами по отличным бранденбургским дорогам. Это положение дел должно было измениться – количество должно было перейти в качество. Поэтому идея совместной интервенции монархов во Франции упала в Берлине на хорошо подготовленную почву. Это был тот самый шанс, который герцогиня София ждала всю жизнь. Она выступила с идеей проведения съезда заинтересованных монархов у себя в Бранденбурге. Точнее, в Потсдаме, где её муж лихорадочно готовил свой дворец Сан-Суси к приёму такого поистине небывалого количества высокопоставленных гостей. Потсдамская конференция состоялась 25 августа 1791 г. Присутствовали: король Швеции Фредрик-Вальдемар I, император Священной Римской Империи Леопольд II, цесарь Многих Народов Александр I. И, в качестве заботливого хозяина, герцог Бранденбургский Станислав-Август Понятовский. Там же, к слову, присутствовал в свите цесаря Александра племянник герцога, сын его оставшегося в Цесарстве брата Анджея – полковник Юзеф-Антоний Понятовский. Разумеется, хотя современники и оставили множество воспоминаний об этом знаменательном событии, они обошли молчанием вопрос, увидел ли полковник Понятовский своего двоюродного племянника, и что он чувствовал позже, когда этим важнейшим персонажам новой истории приходилось встречаться при совсем других обстоятельствах. Монархи постановили совместно потребовать от французов восстановления короля на троне (известия о «вареннском эпизоде» были ещё свежи) и обещали предпринять совместные действия, чтобы «создать для короля Франции возможность укрепить в полной свободе основы монархического правления». Таким образом, было принято принципиальное решение об интервенции монархической (называемой также «Первой» или «Потсдамской») коалиции во Францию. Во Франции эта декларация, само собой, была воспринята, как угроза революции. Но в первую очередь, после принятия новой Конституции, французы были заняты выборами в новое Законодательное Собрание («Легислативу»). Участие в них принимали исключительно т.н. «активные граждане», т.е. граждане, платящие предусмотренный законом налог, в отличие от граждан «пассивных», не отвечающих имущественному цензу. Кроме того, по закону в «легислативу» не могли быть избраны члены «Конституанты». Новое Собрание оказалось более радикальным, чем предыдущее. Монархисты-«фейяны» уже не составляли там большинства, самой большой фракцией были центристы («Конституционная партия»), присутствовало также значительное количество левых («якобинцы») и крайне левых депутатов («Гора» или «монтаньяры», поскольку они занимали самые верхние скамьи с левой стороны). Несколько депутатов от североамериканских колоний присоединились, само собой к крайне правой фракции. Они, хоть и были крайне возмущены «зверским и беззаконным убийством представителей народа, защищавших своего короля» (т.е. капитана Санглье и его людей), но, тем не менее, не отказались ещё окончательно от участия в политической жизни метрополии. Король, признав Конституцию, прибыл в Собрание и выступил там с примирительной речью. Но это не удовлетворяло дворян, которые массово покидали страну. Теперь уже не столько в Турине, сколько в принадлежащий Курфюршеству Трирскому Кобленц. Проблема «эмигрантов» становилась одним из важнейших вопросов французской в утренней и внешней политики. 31 октября 1791 г. «Легислатива» приняла декрет, обязывающий эмигрантов вернуться под страхом конфискации имущества. 29 ноября были приняты два других декрета – один требовал от курфюрста Трирского распустить армию эмигрантов, а другой – угрожал санкциями священникам, не присягнувшим Конституции. Это вызвало новый кризис в отношениях с королём – Людовик подписал обращение к курфюрсту, но отказался поставить свою подпись под декретом о священниках. Одновременно росла международная напряжённость. Монархи собирали силы для войны во Франции, во Франции готовились к войне. Самыми горячими сторонниками войны были члены партии жирондистов – течения, выделившегося из фракции якобинцев. Сами якобинцы, наоборот, считая, что революция должна нести народам мир, активно против войны протестовали. Несмотря на их сопротивление, 20 апреля 1792 г. «Легислатива» объявила войну королю Чехии и Венгрии Францу II, сыну умершего накануне императора Леопольда, ещё не избранному официально императором Священной Римской Империи. Людовик XVI, рассчитывавший на быстрое поражение французских войск и восстановление своей абсолютной власти на иностранных штыках, подписал эту декларацию. Началась война, целью которой было уничтожение французской революции.

moscow_guest: Король и его народ (продолжение) Французы, однако, сами нанесли первый удар. Они сразу же атаковали австрийские Нидерланды (Бельгию), рассчитывая на то, что их успех там вызовет восстание во владениях штатгальтера. Но французская королевская армия пришла за время революции в полное расстройство и оказалась неспособна к наступательным операциям. Уже через неделю с небольшим французы были разбиты под Турне и Кевреном и в беспорядке отступили обратно во Францию. Неудачи привели к недоверию солдат к «старым» офицерам – так 28 апреля взбунтовавшиеся солдаты убили во Фландрии маршала Дийона, обвинив его в измене. Не без значения для неудачи французского вторжения оказались и секретные контакты между Марией-Антуанеттой и австрийским двором. Так, незадолго до объявления войны королева передала австрийскому губернатору Бельгии Мерси-Аржанто (бывшему послу во Франции) планы французской кампании против Австрии. О её зашифрованных письмах в стан противника, разумеется, известно никому из революционеров не было. Но подозрения, естественно, накапливались, и чем дальше, тем больше. Вторжение французских войск в Бельгию привело в действие механизм «Потсдамской коалиции», являвшейся с формальной точки зрения, оборонительным союзом. В течение последних дней апреля войну Франции объявили Швеция и Цесарство. Тем не менее, они не торопились вступить в бой – после изгнания французской армии из Бельгии (осуществлённом силами самих австрийцев) на фронте установилось затишье. Войска коалиции, не спеша, собирались у французской границы. Между «потсдамцами», однако, не было единства. Участники коалиции были, в конечном счёте, «союзниками на час», преследующими каждый свои собственные цели, в числе которых ликвидация последствий революции занимала не самое главное место. Так, император Франц стремился восстановить и усилить во Франции австрийское влияние, осуществлявшееся при посредстве королевы Марии-Антуанетты. Король Фредрик-Вальдемар, кроме того, что стремился ослабить Францию, как потенциального «горизонтального» союзника Цесарства. Герцогиня Бранденбургская намеревалась приобрести для своего герцогства какие-нибудь земли на западе Германии. Цесарь Александр надеялся не допустить усиления Австрии и Швеции за счёт Франции и, соответственно, за счёт Цесарства. Ясно, что при таких изначальных настроениях союзники никак не могли действовать решительно и согласованно – каждый шаг они были вынуждены делать «с оглядкой» на партнёров. Шведской армией (и, формально, всеми войсками коалиции) командовал генерал-полковник Юхан-Кристофер Толль, бывший подчинённый фельдмаршала де Карналля и большой поклонник своего бывшего шефа. Толль был сторонником решительных наступательных действий, вследствие чего получил в придворных и военных кругах прозвище «генерал Вперёд» («general Fram»). Вместе с ним находился командующий войсками Бранденбурга курпринц Евгений-Август. Принц был противоположностью генералу – некоторые дипломаты называли его «господин Осторожный» («monsieur Prudent»). Привыкший во всём повиноваться своей властной матери он, даже действуя самостоятельно, вёл себя так, как будто герцогиня София стояла у него за спиной, не предпринимая необратимых действий до того, как тщательно взвесит все «за» и «против». Злые языки говорили, что аргументов «против» у него всегда оказывалось больше, чем «за». Такой «послушный сын» был крайне полезен Софии Понятовской, ибо Бранденбург никоим образом не был заинтересован в «молниеносной» кампании, к каковой стремился «генерал Вперёд». Наоборот, герцогиня рассчитывала (и в письмах Евгению постоянно об этом напоминала) на войну длительную. Чем дольше длиться война, тем больше будут цениться союзники и тем больше, соответственно, им заплатят за верность. София же намеревалась сделать своего старшего сына ценнейшим союзником для всех. Собственно, она действовала не только в интересах Евгения-Августа, но и своего первенца Пауля-Фридриха – она убедила герцога Ольденбургского выслать против Франции несколько своих собственных полков, обещая взамен не забыть его при «дележе добычи». Итак, принц Евгений-Август командовал своей бранденбургско-ольденбургской армией, стараясь по возможности «гасить» наступательные порывы генерала Толля. Тем временем во Франции назревал политический кризис. Законодательное собрание приняло ряд законов: о роспуске королевской стражи, об изгнании неприсягнувших священников и о призыве в Париж дополнительных сил Национальной гвардии. Людовик наложил своё вето на два последних, а также распустил правительство жирондистов, что привело к новым волнениям. Парижане ворвались в Тюильри и потребовали от короля отозвать своё вето. Людовик не оказал сопротивления и даже вышел к народу в красном фригийском «революционном» колпаке, но отменять своё предыдущее решение отказался. Народ, однако, удовлетворился видимой покладистостью своего монарха и оставил его в покое. Положение продолжало обостряться – в войну, кроме Австрии, Швеции и Бранденбурга, официально вступило Цесарство. В австрийских Нидерландах появилась армия генерала Тадеуша Костюшко. Получив известие об этом, Законодательное Собрание объявило 5 июля 1792 г. «Отечество в опасности» («la Patrie en danger»). Населению раздавались пики, в общественных местах выставлялись на всеобщее обозрение знамёна. Находившийся при штабе генерала Толля Ферзен подготовил от имени шведского командующего манифест к французам. В своей изначальной редакции этот документ грозил парижанам страшными карами в случае, если они «осмелятся поднять руку на Их Величества». Однако по настоянию принца Евгения-Августа, успевшего прочитать манифест перед его опубликованием, текст был коренным образом переделан: теперь из него были исключены угрозы, вроде угрозы судить всех членов Собрания и прочих «военным судом без всякой жалости». Окончательная редакция документа утверждала только намерение союзников «вести мирные переговоры ни с кем иным, кроме короля и назначенными им комиссарами». Ферзен был безутешен (потерпев провал в своих попытках освободить королевскую семью, он всячески старался «реабилитироваться» в глазах своего короля и, главное, Марии-Антуанетты), но был вынужден смириться с более «мирным» звучанием манифеста. Именно в таком «умеренном» варианте «манифест генерала Толля» и был зачитан в Законодательном Собрании 1 августа 1792 г. Теперь роли депутатских фракций поменялись: воинственные жирондисты, напуганные поражениями французской армии, были готовы начать мирные переговоры, а миролюбивые якобинцы, наоборот, призывали к »революционной войне в защиту свободы». В итоге «Легислатива» согласилась направить к союзникам комиссаров, чтобы требовать мира на основе восстановления довоенного «статус кво». Король, которому был направлен на подпись акт Собрания о назначении комиссаров для переговоров с «потсдамцами», торжествовал – всё шло в соответствии с его планом. 10 августа он утвердил комиссаров для переговоров с коалицией, которые отбыли на встречу с Толлем. Те не менее, начало мирных переговоров не означало ещё заключения мира – ни Толль, ни Костюшко, ни даже Евгений не соглашались просто уйти – они требовали признания за королём абсолютной власти, как это было до революции, не считая, естественно, территориальных уступок (здесь внезапно проявил твёрдость принц Евгений) и контрибуций. Переговоры затягивались, а Толль не соглашался объявить на время их перемирие. Наступление продолжалось. Если Костюшко, имея приказ Браницкого избегать, по возможности, самостоятельных действий и, скорее сочувствуя «конституционалистам», чем их осуждая, не особенно стремился помогать Толлю, держась вместе с австрийцами, то Евгений, намеренный приобрести для своего герцогства земли на западе, наоборот, действовал вместе со шведом. Наступающей шведско-бранденбургской (точнее – шведско-бранденбургско-ольденбургской) армии сопутствовал успех – 2 сентября она заняла город Верден, где командующий гарнизоном покончил с собой, не желая сдавать город, но не имея сил его защищать, затем 15 сентября небольшой городок Сен-Менеу в Шампани, где командующий армией Дюмурье (бывший мнистр иностранных дел, отставленный Людовиком) не решился дать Толлю бой и, наконец, 18 сентября заняла город Шалон на реке Марна. Причиной того, что армия шла до Марны (чуть больше сорока километров от Сен-Менеу) так долго, стал «господин Осторожность») – принц Евгений убедил генерала Толля, что следует тщательно разведать всю дорогу до Шалона, поскольку опасался, что отступивший Дюмурье может организовать по дороге засаду. Его беспокойство оказалось, впрочем, беспочвенным – Дюмурье знал, что силы Толля-Евгения превосходят его собственные (примерно 45 тыс. союзников против 20 тыс. французов) и решил отступить за Марну. Таким образом, когда Толль вошёл в Шалон он, к своему неудовольствию, обнаружил, что на другом берегу как раз напротив деревянного моста через реку Марна Дюмурье успел развернуть артиллерию, грозившую превратить марш через этот мост в гекатомбу для атакующих. Разумеется, «генерал Вперёд» решил не останавливаться на рубеже Марны, а переправиться через реку выше по течению и продолжить так успешно начатое наступление на Париж. Он продолжал искать переправу через Марну, когда 20 сентября получил донесение от принца Евгения, что вражеская армия заняла Сен-Менеу и движется к Шалону по той самой дороге, где несколькими днями ранее шли они сами. Это была армия генерала Франсуа-Кристофа Келлермана, шедшая из Меца на соединение с армией Дюмурье. Узнав о том, что между ним и Дюмурье уже находятся силы Толля, он готов было повернуть назад, но, получив известие о намерении Дюмурье оборонять переправы через Марну, продолжил движение на запад. Вечером того же дня близ селения Эпин (двенадцать километров от Шалона) произошло первое столкновение между авангардом Келлермана и арьергардом принца Евгения. Верх взял Келлерман и вынудил Евгения отвести свои силы за речку Вель, сам же разместил свои войска на её восточном берегу от Эпина (чуть на северо-запад от него) до Куртизоля на запад от него. Неудача Евгения заставила Толля изменить свои планы – теперь, имея на тылах французов, он не мог себе позволить себе на переправу через Марну без ликвидации этой новой угрозы. Евгений-Август получил приказ атаковать Келлермана и если не разбить его, то отбросить. 21 сентября, как только над долиной Вель рассеялся туман, артиллерия Евгения открыла огонь по позициям Келлермана. Та не осталась в долгу и начала интенсивно обстреливать позиции бранденбуржцев и шведов. Потери от артиллерийского огня были невелики у обеих сторон, так что Евгений, понукаемый Толлем, решил атаковать Келлермана силами своей пехоты. Вель неглубока, и её можно перейти вброд, что и намеревалась сделать пехота принца. Но Келлерман, в свою очередь, заметил подозрительное движение напротив Эпин и сделал свои выводы, в свою очередь, приказав перейти в контратаку собственной пехоте. Французы перешли Вель у Куртизоля и с криком «Vive la nation!» («Да здравствует нация!») атаковали фланг наступавших бранденбуржцев до того, как те успели сами перейти реку. Получив сообщение о неудаче бранденбургской атаки, Толль перебросил к Куртизолю дополнительные силы. Но атака шведско-бранденбургских колонн в районе Куртизоля завершилось такой же неудачей, как и первая у Эпина, тем более, что артиллерия Келлермана подолжала успешный обстрел наступающих войск противника. Примерно к пяти часам вечера артиллерийская дуэль прекратилась. Результаты были весьма неутешительны для союзников – теперь они оказались почти что в окружении (в довершение всего Дюмурье переправил часть своей кавалерии обратно через Марну и она атаковала правый фланг войск Толля). Объединённые силы Дюмурье-Келлермана превышали по численности силы Толля-Евгения, так что единственным разумным решением (что теперь был вынужден признать и «генерал Вперёд») было только отступление вдоль Марны на северо-запад к Ла-Вёв и далее на Конде. На следующий день, 22 сентября 1792 г. союзники оставили Шалон и ушли, оставив поле боя французам. Теперь уже Дюмурье преследовал по пятам отступавшего из пределов Франции противника. Потери сторон в битве при Куртизоле были невелики – всего несколько сот человек с обеих сторон, но значение её было огромным. Фактически это был переломный момент в войне «потсдамской коалиции» против революционной Франции. Оказалось, что расчёты европейских монархов на разложение французской армии были совершенно беспочвенны – вместо ожидаемой деморализации французы были охвачены революционным энтузиазмом. Вдобавок, с чисто военной точки зрения, «куртизольская канонада» продемонстрировала превосходство реформированной Грибовалем французской артиллерии над артиллерией шведской, остававшейся без изменений со времён Фредрика Молодого. Теперь после победы при Куртизоле и отступления армии интервентов (неудачу потерпели и остальные союзники – польско-австрийской армии не удалось взять Лилль) настроения в Париже изменились коренным образом. Французы уверовали в собственные силы и в свою способность защитить конституцию. Теперь французские «королевские комиссары» требовали уже только отступления войск «потсдамцев» на довоенные рубежи, но и роспуска военных формирований, сформированных эмигрантами из Кобленца. При этом они требовали этого в полном соответствии с требованиями «декларации Толля», то есть именем короля Людовика. Король Франции оказался, таким образом, в положении более чем глупом – от его имени революционное Законодательное Собрание требовало от монархов, воюющих за восстановление его «попранных прав», признать своё поражение. Уже неоднократно такие видные революционные политики, как Жак-Пьер Бриссо и Жорж-Жак Дантон (особенно последний) требовали открытого осуждения королём иностранной интервенции. Людовик, обычно делавший всё, что от него хотели революционеры, понимал, однако, что выполнив это требование, он окажется в ловушке – революционные перемены он не принял и с ними не смирился, по-прежнему надеясь на подавление революции силами иностранных штыков, он не мог открыто и всерьёз выступить против тех, на чью помощь надеялся. Это полностью «подорвало бы его кредит» среди эмигрантов и убедило бы их в том, что он является не более, чем «марионеткой Легислативы», считаться с которым не стоит. Поэтому он всё серьёзнее задумывался о побеге из Франции, хотя ранее, до битвы при Куртизоле, принципиально отказывался от всех предложений подобного рода, от кого бы они не исходили. Однако теперь, когда «освобождение» шведской армией откладывалось на неопределённое время, в секретной переписке королевской семьи (в первую очередь, разумеется, Марии-Антуанетты) снова появилась тема «побега из Парижа». Сами письма королевы, правда, в руки революционеров не попали, но зато им удалось выследить одного из депутатов «Легислативы» (Шарля-Анри Пертюи, депутата от Квебека) передававшего одному из слуг королевы своё собственное шифрованное послание. Собрание немедленно проголосовало за арест Пертюи. Тот был немедленно схвачен и допрошен, но давать какие-либо показания отказался, настаивая, что действует по приказу «Их Величеств». Этого оказалось достаточно – если не для «Легислативы», то для клуба Кордельеров и народа Парижа. Народ воспринял известие о «заговоре Пертюи», как явное свидетельство измены короля. Обычно в саду королевской резиденции в Тюильри было множество гуляющей публики, но теперь он был пуст, поскольку в мнении «санкюлотов» он стал «территорией Австрии» или даже «територией измены». Дантон, Демулен, Марат, Робеспьер и другие ораторы кордеьеров призывали к ликвидации монархии. Конституционно-монархический клуб фейянов был распущен. В Париже в это время интенсивно формировались новые части на основе регулярно прибывавших подкреплений из провинций, так что город и его окрестности были переполнены вооружёнными людьми, готовыми к действию. Национальная гвардия, которая должна была обеспечивать в городе порядок, получила приказ охранять дворец Тюильри, но многие командиры предпочли уклониться от его выполния и держать нейтралитет. В Париже городские секции создали Парижскую коммуну с неограниченными полномочиями, ставшую, практически, революционным органом власти, независимым от «Легислативы». 10 октября 1792 г. по её призыву вооружённые отряды восставшего народа двинулись на Тюильри. Вначале они пробовали занять дворец мирно, но швейцарская гвардия короля открыла по ним огонь. Разгорячённые пролитой кровью, повстанцы начали штурм дворца. Комендант Национальной гвардии Мандат пытался организовать оборону, но большинство его людей, как уже было сказано, предпочло держать нейтралитет или даже перейти на сторону повстанцев. В сложившейся ситуации Людовик XVI не решился продолжать сопротивление и сдался на волю Законодательного Собрания, оставив защищавших его швейцарцев. Те продолжали защищать дворец, но у восставших было явное преимущество как в людях, так и в артиллерии. Большая часть гвардейцев была убита при штурме, часть после (некоторым, в т.ч.командующему Национальной гвардией отрезали головы и подняли на пики) а часть их была арестована и заключена в тюрьмы. Что касается Законодательного Собрания, то оно приняло короля и его семью с уважением, но приостановило исполнение им своих обязанностей, а самого Людовика заключило вместе с семьёй в замок Тампль. Парижская коммуна стала де-факто единственной властью в столице. Под её давлением «Легислатива» признала за ней исключительные права на исполнение функций столичной полиции и общей безопасности с правом ареста «подозрительных лиц» (к которым относились все несогласные с решениями Собрания) и учредила Чрезвычайный трибунал для суда над «роялистами», к которым, опять же, относились все это «подозрительные». В Париже и провинции начались массовые аресты. Но и это было ещё не всё. По мнению радикальных якобинцев успехи армии на фронте могли быть сведены на нет «заговором роялистов» в столице. В пользу этой версии свидетельствовало поведение бывшего командующего Национальной Гвардией, а до давнего времени – командующего одной из армий Лафайета, который (после долгой и безуспешной борьбы с решениями Собрания), узнав о свержении Людовика, перешёл на сторону интервентов, сдавшись цесарским войскам. Костюшко, лично (как и многие иные офицеры Цесарства) сочувствовавший революции на её на начальном этапе и восхищавшийся лично Лафайетом (являвшимся, как и он сам, масоном) поначалу принял его самым дружественным образом. Но, получив строгие приказы из Киева, где цесарь Александр был крайне недоволен ролью маркиза в «вареннском эпизоде», был вынужден арестовать его и отправить под конвоем в пределы Цесарства. В конечном счёте герой американской войны оказался в заключении в москворусской Костроме, где был вынужден ждать «лучших времён». Законодательное Собрание, отстранив от власти короля, объявило о выборах в новый государственный орган – Национальный Конвент (впервые - по принципам не цензового, а всеобщего, хотя и непрямого, избирательного права). Пока же шли выборы его депутатов, инициативу взяли на себя радикальные политики из радикальных клубов.

moscow_guest: Король и его народ (окончание) После принятия «закона о подозрительных» в Париже и некоторых других городах в конце октября начались массовые аресты. В столице было арестовано несколько тысяч человек. Городские тюрьмы были переполнены, по городу ходили самые невероятные слухи. Так стал набирать силу один из них, гласивший, что арестованные «роялисты» готовят восстание, что тюремная охрана заодно с ними, и что в «назначенный день» (обычно его наступление связывали с ожидаемым наступлением войск интервентов) они (в первую очередь уцелевшие при штурме Тюильри швейцарские гвардейцы) выступят с оружием в руках, а тюрьмы и монастыри, где они содержатся, превратятся в контрреволюционные крепости в центре революционной столицы. Слухи эти звучали совершенно фантастически, но им верили. Столицу охватывали всё более и более радикальные настроения. Несмотря на то, что к расправе над контрреволюционерами призывали и некоторые газеты (как издаваемый Жаном-Полем Маратом «Друг народа»), движение было в основном стихийным, не имеющим конкретных организаторов и вождей. Парижские секции одна за другой принимали постановления, что «нет иного средства избежать опасностей и увеличить рвение граждан для отправки на границы, как немедленно осуществить скорое правосудие над всеми злоумышленниками и заговорщиками, заключёнными в тюрьмах». В некоторых тюрьмах и превращённых в тюрьмы монастырях заседали «народные комиссии» («les comissions populaires»), массово приговаривавшие заключённых к смерти. Исключения были редки (хотя они всё-таки были) – в большинстве случаев попытки секций просить за некоторых заключённых наталкивались на жёсткий ответ комиссий «ходатайствовать за изменников бессмысленно!». В большинстве же мест заключения расправы с узниками проводились без излишних формальностей. Зачастую уничтожение заключённых производилось не в тюрьмах, а на улицах – толпа нападала на кареты и повозки, перевозившие заключённых из одной тюрьмы в другую (зачастую по приговорам тех самых «комиссий») и убивала их с криками «Да здравствует нация!». В первую очередь смерти подверглись швейцарские гвардейцы, защищавшие Тюильри и неприсягнувшие священники. Был убит также так неудачно «попавшийся» революционерам канадец Пертюи. Были также убиты ещё два депутата «Легислативы» от Новой Франции, пытавшиеся остановить самосуд над их товарищем. Вообще Законодательное Собрание пыталось ограничить масштабы происходящего, отправив «в центры событий» несколько таких депутатских делегаций. Но и остальным депутатам успех не сопутствовал – толпа не желала их слушать, хотя больше из них никто не погиб – они не вызывали у революционеров такого отторжения, как уже зарекомендовавшие себя в качестве «роялистов» американцы. Прочие власти Франции также не имели никаких возможностей остановить «ноябрьские убийства», да многие и не пытались этого сделать. Так якобинец Дантон, министр юстиции образованного после падения Тюильри нового правительства, прямо заявил «Мне наплевать на заключённых! Пусть с ними будет всё что угодно!», а жирондист Ролан, министр внутренних дел на следующий день после резни предложил в своей речи предать всё произошедшее забвению. Не взяла ситуацию под контроль и Коммуна – среди её членов было достаточное количество сторонников именно такого развития событий. После получения известий о «правосудии народа в Париже» и призывов Марата убийства произошли и в других городах; там, правда, их масштаб был несравним со столичным – если в столице погибли более тысячи человек, то в провинции – не более сотни. Через несколько дней в Париж пришло известие о новой крупной победе революционных армий – 6 ноября 1792 г. генерал Дюмурье разбил под Монсом соединённые австро-польские силы эрцгерцога Альберта и генерала Костюшко. Интервенты отступали к Брюсселю, Австрийские Нидерланды пали к ногам революционных солдат. Париж праздновал – казалось, сама История решила добавить к победе над врагом внутренним победу над врагом внешним. Но смерть «троих американских мучеников» («les trois martyrs amériquains»), как стали их называть франкоамериканцы, когда до них дошло известие о трагедии в метрополии, оказалась чреватой крайне важными последствиями для отношений «старой» и «новой» Франций, она, фактически, инициировала полный разрыв между этими двумя частями единого Французского Королевства. Оставшиеся в живых американские депутаты «Легислативы» немедленно покинули Париж и тайно отбыли на корабле в Канаду. Там (в смысле, по всей Новой Франции) уже ширилось возмущение после сообщений об «октябрьской революции» и аресте короля. В Сен-Луи как раз в это время заседало Собрание Границы, обсуждавшее вопрос о «бесчинствах санкюлотов в метрополии». К конкретному решению оно, однако, прийти не успело, ибо в последний день его заседания в Сен-Луи как раз прибыл гонец из Канады, сообщивший о возвращении в Новую Францию «чудом спасшихся депутатов». Собрание приняло предложение интенданта Шуто о созыве общей «Ассамблеи Новой Франции» для обсуждения положения, сложившегося в результате «парижского мятежа». Для созыва этой новой Ассамблеи был, по согласованию с представителями Канады и Луизианы, выбран город Монреаль. Город этот значительно разросся по сравнению со временами «Войны за отвоевание» и в последнее десятилетие XVIII в. представлял из себя уже действительно настоящий торговый город, а не просто форт с предместьями, как когда-то. Торговые обороты монреальского рынка уже превышали обороты рынков Квебека (когда-то Квебек был вообще единственным поселением Новой Франции, достойным называться «городом») и Сен-Луи. В городе имелась достаточно богатая (в основном, благодаря торговле с Европой и Соединёнными Штатами) буржуазия, объединённая в Торговую Палату. Именно недавно построенное (1789 г.) просторное здание Торговой Палаты (представлявшее собой копию ренессансной парижской Ратуши) должно было служить в качестве места собрания представителей франкоамериканцев, которым предстояло теперь решать свою судьбу независимо от столицы, власть которой они более признавать не соглашались. «Ассамблея» собиралась в два этапа и в двух (если можно так выразиться) слоях. Во-первых, это были вожди племён (или их представители) с Собрания Границы, а также высшие сановники Луизианы и Канады, вместе называемые « сеньорами» («les seignieurs»). Во-вторых, избранные по тем же спискам, по которым год тому назад выбирались депутаты «Легислативы», представители народа, именуемые «популярами» («les populaires»). Только теперь депутатов от популяров было гораздо больше, чем в своё время посланников в столицу, так как представляли они своих избирателей уже не в далёкой метрополии, а у себя дома. Сеньоры, ясно, были лучше организованы и собрались раньше. Уже 20 ноября в Монреале начались заседания «конвента сеньоров» («la convention des seignieurs»). Основным вопросом «Конвента» был, естественно, вопрос об организации власти в Новой Франции в условиях «отпадения метрополии». Сеньоры, разумеется, намеревались принять всю её полноту на себя, отведя популярам роль чисто номинальную, роль статистов при одобрении решений «Конвента». Но полностью проигнорировать мнение популяров было, однако, невозможно – предстоящая война в Европе (а в неизбежности войны с «парижскими мятежниками» никто не сомневался) требовала денег, а деньги были у буржуазии, т.е. тех самых популяров. Кроме того, и среди самих сеньоров не было единства – интендант Шуто и губернаторы Канады и Луизианы опасались (и небезосновательно), что вожди Границы, почувствовав отсутствие над собой «королевской длани», могут выйти из их повиновения. Таким образом, голоса некоторых сеньоров, настаивавших на отмене созыва ассамблеи популяров, оказались в меньшинстве. 10 декабря в Монреале открылась первая сессия Ассамблеи Новой Франции. Началась она, естественно, с торжественного молебна «за здравие Его Величества короля Франции» в кафедральном соборе Монреаля (на тот момент – с ещё незаконченной внутренней отделкой). Затем депутаты, приветствуемые толпами горожан, перешли в здание Торговой Палаты, где принесли присягу на Библии в верности Людовику XVI, «пленённому злокозненными и безбожными мятежниками». Присяга прошла без инцидентов – все депутаты Ассамблеи относились к роялистам, причём роялистам самым искренним. Самыми преданными Бурбонам были, разумеется, Стражи Границы, у которых фигура «доброго короля Луи» была окружена культом, почти что религиозным. Несколько более «прагматичным» подходом отличались коммерсанты городов долины Миссисипи и Святого Лаврентия: для них «священная особа монарха» была гарантом мира и стабильности – основ процветания промышленности и торговли. Для сеньоров же, как упоминалось выше, король всегда был «высшим арбитром», слово которого было последним в каждом споре между ними. И для всех них вместе было невообразимой вещью, как это вообще можно «арестовать» и «судить» того, кому самому самим Богом предназначено править, судить и миловать. Всё происходившее в метрополии представлялось франкоамериканцам (вне зависимости от сословных различий) как «ниспровержение основ», «дьявольский соблазн» или «светопреставление». Поэтому Ассамблея однозначно и единогласно высказалась за немедленное объявление войны «парижским узурпаторам» и посылку в Европу нескольких регулярных полков Стражей и войск Канады. В Луизиане не было свободных сил (оборона Луизианы обеспечивалась, в основном, слабыми отрядами местных ополченцев), но тамошние жители в верноподданном порыве обязались сформировать для отправки в «новый крестовый поход» один полк пехоты и один – кавалерии. Для обеспечения необходимых для войны в Европе средств был установлен новый чрезвычайный налог, прозванный «европейским». На время «пребывания Его Величества и Его Высочества Дофина в плену» в качестве регента Королевства Французского Ассамблеей был признан граф Прованский. Воодушевление было всеобщим. Перед Палатой собралась толпа горожан, выкрикивавшая: «Смерть санкюлотам!», «Смерть жирондистам!», «Смерть безбожникам!», а иногда даже и «Смерть парижанам!». После торжественного объявления с балкона Палаты похода в Европу в Монреале (а затем и в прочих городах) началась массовая запись волонтёров в «крестоносцы». Не без значения оказалась и инициатива адмирала Луи-Филиппа Риго де Водрейля (назначенного Ассамблеей командующим флотом). По его настоянию была принята декларация «К офицерам и матросам Флота Его Величества», призывавшая экипажи кораблей переходить на сторону роялистов. Ассамблея завершила свою работу. Флот адмирала Водрейля начал перевозку войск в Голландию, где они поступали под команду формировавшего контрреволюционную армию принца Конде. Тем временем в Париже вовсю разворачивались грозные события. Созванный в конце ноября 1792 г. Национальный Конвент («la Convention Nationale») объявил Францию республикой. Теперь, после объявления вне закона клуба фейянов, во Франции не оставалось более сторонников монархии. В истории Франции наступила новая эра, что было зафиксировано в решении Конвента от 22 ноября 1792 г., объявленного отныне первым днём Первого Года Республики («la première journée de l'An Un de la République»). Немаловажную роль в этом сыграло одно из пророчеств Нострадамуса, поставившего в одном из своих «катренов» именно год 1792-ой, как момент принятия нового летосчисления. Идея «смены календаря» носилась в воздухе, и члены Конвента приняли её. Шли приготовления к процессу бывшего короля, которого называли теперь не иначе, как «гражданин Луи Капет». Почему революционные законодатели выбрали для «свергнутого тирана» имя его жившего почти тысячу лет назад предка, а не родовую фамилию «Бурбон», так и осталось неясным. Где-то в конце года во дворце Тюильри обнаружили таинственный «железный шкаф» с королевскими документами, что вызвало немалую сенсацию, поскольку однозначно свидетельствовало о том, что двор массово использовал в своей политике подкупы и коррупцию. В частности, было установлено, что взятки от короля получал, между прочими, покойный граф Мирабо. Его тело извлекли из Пантеона героев, где оно покоилось, и с позором перенесли на кладбище казнённых преступников. Документы из «железного шкафа» послужили в качестве обвинительных улик на открывшемся 10 февраля 1793 г. процессе. Король отдавал себе отчёт в том, что его судьба уже решена независимо от его показаний, но, тем не менее, решил защищаться перед Конвентом, не столько для того, чтобы спасти свою жизнь, сколько для того, чтобы спасти свою честь. Его обвиняли в различных «преступлениях»: в попытке разгона Генеральных Штатов, в пролитии крови народа 14 июля 1789 г., в пролитии крови 10 октября 1792 г., в наложении вето на закон создании лагеря федератов, в том, что он инициировал «потсдамскую конференцию» монархов и во многом другом. Людовик отвечал мужественно и спокойно – насколько он был нерешителен, когда нужно было активно действовать, настолько же он был решителен теперь, когда мог только пассивно сопротивляться. Он подчёркивал, что не нарушал законов, поскольку ни один из них не запрещал ему делать то, что он делал, что он не стремился никогда к пролитию крови французов, что он узнал о событиях в Бранденбурге только постфактум, как и все остальные, что, в конце концов, кровопролитие при штурме Тюильри начал отнюдь не он. Между прочим, он поставил под сомнение свою подпись под рядом документов, а также отрицал, что был в курсе существования «железного шкафа» в своём дворце. В своём последнем слове Людовик сказал, что «его совесть чиста» Тем не менее, 15 марта 1793 г. Конвент признал «гражданина Капета» виновным в «заговоре против общественной свободы и общей безопасности государства». Затем, 17 марта большинством голосов (незначительным, почти половина депутатов предлагала другие формы наказания, такие, как тюремное заключение или ссылка) он проголосовал за казнь «Луи Капета». Только один депутат от Вандеи отказался участвовать в голосовании, заявив, что особа короля священна и судить его – святотатство. В своём последнем письме Конвенту приговорённый монарх просил отсрочки в три дня, чтобы попрощаться с семьёй без свидетелей, а также о том, чтобы позволить ей свободно уехать. Он просил также, чтобы Конвент помог финансово тем лицам, которые получали от него пенсии, поскольку среди них много стариков, женщин и детей, не имеющих других средств к существованию. В отсрочке казни Людовику было отказано, однако, позволено попрощаться со своей семьёй и причаститься у неприсягнувшего священника. 21 марта 1793 г. Людовик XVI был гильотинирован на Площади Революции и похоронен на кладбище церкви Мадлен. Рассказывают, что последними его словами, обращёнными к палачу и его подручным, были: «Господа, я невиновен во всём, в чём меня обвиняют. Я надеюсь, что моя кровь сможет обеспечить счастье французов». Шёл Первый Год Французской Республики. Его третий месяц ещё не получил нового названия.

Александр: Если в коалицию против Французской Республики вступила Новая Франция, какова позиция США? Может тоже пошлют пару полков в Европу. Или если они на стороне революции - могут отвлечь силы французских лоялистов в Америке на себя.

moscow_guest: Александр пишет: Если в коалицию против Французской Республики вступила Новая Франция, какова позиция США? Может тоже пошлют пару полков в Европу. Или если они на стороне революции - могут отвлечь силы французских лоялистов в Америке на себя. США в Европу не полезет, тем более во имя какого-то "легитимизма" - фи, джентльмены! В США есть сторонники революции, вроде Томаса Джефферсона (РИ), но в конечном счёте европейские дела американцам безразличны постольку, поскольку они не касаются их самих непосредственно. А вот когда в США поймут, что за Стражами Границы больше не стоит могущественная метрополия, отношения американцев и франкоамериканцев резко ухудшатся. О чём, естественно, речь ещё пойдёт.

Александр: moscow_guest пишет: тем более во имя какого-то "легитимизма" - фи, джентльмены!Ну после казни короля CША как и континентальная Европа признавали законным правителем Франции Людовика XVII, а не Конвент. Позднее, правда, сблизились с Первой республикой и империей.

Den: moscow_guest Коллега а каков мобресурс Новой Франции? Насколько сильны отличия от РИ?

moscow_guest: Александр пишет: Ну после казни короля CША как и континентальная Европа признавали законным правителем Франции Людовика XVII, а не Конвент. Позднее, правда, сблизились с Первой республикой и империей. Одно дело - признавать, а совсем другое дело - за него воевать. Аналогия из РИ (более поздней, правда) США признавали правителем Китая Чан Кай-ши, но даже и близко не пытались помочь ему вернуться в Пекин. Den пишет: Коллега а каков мобресурс Новой Франции? Насколько сильны отличия от РИ? Главное отличие: все индейские племена бассейна Миссисипи - христиане и верные подданные "доброго короля Луи". Плюс к тому - покойная АИ-королева обращала большое внимание на развитие американских колоний, так что туда переехала ещё пара десятков тысяч европейцев. По прикидкам "на пальцах" это даёт Новой Франции население в несколько сотен тысяч человек (то ли двести, то ли пятьсот - сказать сложно). Преимущество франкоамериканцев - для них реально в случае необходимости мобилизовать "всех способных держать оружие" (в РИ-"войне с французами и индейцами" так и было). У Штатов подавляющее преимущество по демографии - их население составляет пару миллионов человек, но они не могут бросить на франкоамериканцев их всех сразу.

Den: moscow_guest пишет: У Штатов подавляющее преимущество по демографии Штаты ладно. Меня пока интересует что они реально могут в Европу послать? Ибо призывы грозные, но пока получается, что 3-5 полков это предел. Т.е. военная роль околонулевая.

moscow_guest: Den пишет: Штаты ладно. Меня пока интересует что они реально могут в Европу послать? Ибо призывы грозные, но пока получается, что 3-5 полков это предел. Т.е. военная роль околонулевая. Да, никаких чудес они не покажут и погоды не сделают. Масштабы у франкоамериканцев пока что не те, чтобы с европейскими армиями тягаться на равных. Несколько тысяч штыков "в знак солидарности", да и те потом придётся отзывать, когда в самой Америке запахнет жареным. Однако просто "проглотить" цареубийство и перейти к следующему пункту повестки дня франкоамериканцы никак не смогут - это не по их понятиям. Но всё равно французы "индейцев" запомнят - хотя бы из-за томагавков, бросающихся в глаза "пернатых" головных уборов, оттенка кожи и разреза глаз. И обычая срезать скальпы, естественно.

Den: moscow_guest пишет: французы "индейцев" запомнят - хотя бы из-за томагавков, бросающихся в глаза "пернатых" головных уборов, оттенка кожи и разреза глаз А там именно индейские полки? Аборигены настолько встроились что готовы воевать за тридевять земель целыми регулярными подразделениями? Как-то торопите вы события имхо..

moscow_guest: Den пишет: А там именно индейские полки? Аборигены настолько встроились что готовы воевать за тридевять земель целыми регулярными подразделениями? Как-то торопите вы события имхо.. Для индейцев, ставших Стражами Границы, король - наместник Бога на Земле, потому что так им сказали обращавшие их отцов и дедов в христианство священники. Они в это свято верят и "порвут" любого, кто в этом усомнится. В их понимании святотатством является само восстание против короля (вот против "сеньоров" - пожалуйста), а что же говорить о "цареубийстве"? Война в Европе для них, как крестовый поход или поиск Святого Грааля - Война за Веру! Фанатизм неофитов - вещь достаточно распространённая в мире. Само собой, по мере общения с реальной королевской властью (и вообще столкновения идеала с реальностью) нимб над короной постепенно поблекнет, но пока что он для индейцев сияет ярким светом.

Александр: Ну в самой Франции тоже должна быть Вандея. Не всем пришлось по вкусу цареубийство. ИМХО поддержка индейцами вандейского мятежа была бы эффективной, тут 5 полков с томагавками пригодились бы больше, чем в коалиционных армиях. ЗЫ и не пора ли появиться на авансцене одному бедному корсиканскому дворянину?... Правда у вас события несколько по месяцам сдвинуты, но Тулон-то грядёт.

moscow_guest: Александр пишет: Ну в самой Франции тоже должна быть Вандея. Не всем пришлось по вкусу цареубийство. ИМХО поддержка индейцами вандейского мятежа была бы эффективной, тут 5 полков с томагавками пригодились бы больше, чем в коалиционных армиях. Естественно, в Вандее полыхнёт, раз уж даже избранный оттуда депутат Конвента объявил о верности королю (кстати, это РИ). Правда, скоординированость действий контрреволюционной коалиции будет, как и в реале, желать лучшего. Александр пишет: ЗЫ и не пора ли появиться на авансцене одному бедному корсиканскому дворянину?... Правда у вас события несколько по месяцам сдвинуты, но Тулон-то грядёт. Одинокий корсиканец появится в те же сроки, что и РИ. Здесь сдвиг в два месяца только в сфере политики (из-за отсутствия "манифеста герцога Брауншвейгского" восстание парижан произошло позже и по иному поводу), а война идёт своим чередом, в основном "по расписанию". Тулонские роялисты поднимутся (и сделают больше, чем в реале) - даже не сомневайтесь, коллега. Ну и, соответственно, предоставят некоему Н.К.Буонапарте возможность и на них посмотреть и себя показать.

Александр: Кстати, что там с гимном революции? События 10 августа произошли не без влияния марсельской делегации в Париже. А в вашей альтернативе что будут распевать санкюлоты?

moscow_guest: Александр пишет: Кстати, что там с гимном революции? События 10 августа произошли не без влияния марсельской делегации в Париже. А в вашей альтернативе что будут распевать санкюлоты? "Марсельеза" будет. И "Карманьола" будет. И "Ça ira" будет. А ко всему будет ещё и гимн франкоамериканских контрреволюционеров, которому предстоит стать не менее знаменитым.

Александр: А в США кто президент? 1-ый Франклин (1785-1789), ему только один срок, по состоянию здоровья, а дальше видимо согласно РИ - Вашингтон (1789-1797), Адамс, Джефферсон. Или Гамильтона в президенты? (победа "федералистов" над Джефферсоном?).

moscow_guest: Здесь будет рулить РИ-последовательность.

moscow_guest: Две Марсельезы Французская революция защищалась. И защищалась успешно. Старая польская пословица гласила: «Между губами и краем кубка много всякого случиться может» – и реальность полностью подтверждала народную мудрость. Контрреволюционной коалиции по-прежнему не удавалась «выпить содержимое своего кубка», как сказал с горечью Александр I своему комиссару Браницкому после его очередного доклада о положении дел на французском фронте. Все изначальные расчёты «потсдамцев» на панику и пораженческие настроения среди её защитников оказались несостоятельны. Наоборот, «патриоты» приняли исключительно близко к сердцу призыв Дантона: «отвага, отвага и ещё раз отвага!» – и дрались, что называется, как львы. Ни временные поражения (как при Неервиндене 18 марта 1793 г.), ни измены генералов не уменьшили энтузиазма «синих недоразумений» («bleu bites»), как называли, по цвету их униформы, республиканских призывников-«конскриптов», естественно, поначалу их выучка и дисциплина оставляли желать много лучшего, но боевой дух был у них всегда на высоте. Так, когда в апреле 1793 г. побитый генерал Дюмурье перешёл на сторону роялистов, его армия не пошла вслед за ним, сохранив верность Республике. Не все французы, однако, проявляли такой энтузиазм в отношении революции. Весьма неблагополучно обстояли дела на западе Франции, в департаменте Вандея (фактически, не только там, но и в некоторых соседних департаментах). Уже раньше там неоднократно происходили беспорядки, связанные с сопротивлением народа реализации декретов «Легислативы» против «неприсягнувших» священников. Теперь, после ареста короля беспорядки переросли в вооружённое восстание. Поначалу восставшие требовали «только» освобождения Людовика и прекращения «конскрипции» в революционную армию. Но после официального сообщения о казни «доброго короля Луи» повстанцы быстро заняли непримиримую позицию и напрямую объявили себя врагами Республики. Деревни Вандеи одна за другой поднимались против «узурпаторов» и уже к середине марта против Конвента выступила 100-тысячная армия местных крестьян. Такой размах события приняли из-за того, что в Вандее (и вообще Бретани) социальные отношения несколько отличались от социальных отношений в остальной Франции. Здесь противоречия между «третьим» и первыми двумя сословиями не имели такого масштаба, как в иных провинциях. Весьма консервативное сельское население прислушивалось к мнению католических священников и к авторитету местного дворянства. Разумеется, все они были настроены весьма «роялистски» и никоим образом не были готовы признать провозглашённую в Париже Республику. Вместе с тем, революционные власти действовали здесь точно так же, как в «обычных» департаментах, что, естественно, вызывало у «местных» возмущение, переходящее в открытую ненависть и вооружённое сопротивление. Итак, начало вандейского восстания застало правительственные войска врасплох. Повстанцам удалось нанести им ряд поражений и захватить ряд небольших городов (Машкуль, Шоле, Монжан, Сен-Флоран и др.). Везде, где повстанцам удавалось взять верх, они убивали захваченных в плен республиканцев. Особенную известность получила мартовская «машкульская резня», когда было убито несколько сотен сторонников Республики. До начала апреля 1793 г. южная Вандея оказалась под почти полным контролем повстанцев, имевших теперь достаточно сил, чтобы угрожать расположенному в устье Луары Нанту – крупнейшему порту в регионе. Конвент объявил вандейских повстанцев вне закона и распорядился сформировать два дополнительных корпуса на западе страны. Их задачей было оттеснить роялистов к морю или Луаре и впоследствии уничтожить. Противники республиканцев, между тем, по мере возможности организовывались. Свои вооружённые силы они назвали «Католическая и королевская армия», хотя в реальности это была не столько «армия», сколько объединение достаточно самостоятельных партизанских отрядов. Тем не менее, эта «армия», как уже было сказано, добилась вначале значительных успехов, что объяснялось тем, что «белые» повстанцы лучше знали местность и пользовались (в отличие от «синих» – республиканских солдат) поддержкой местного населения. К июню 1793 г. стало ясно, что первоначальный план Конвента потерпел неудачу. Военные действия в Вандее шли с переменным успехом, но с явным перевесом повстанцев. «Католическая и королевская армия» почувствовала себя настолько сильной, что в июне предприняла наступление на Нант. Следует отметить, что население долины Луары, а тем более самого Нанта, мятежа не поддержало. Отчасти это объяснялось тем, что горожане Нанта не были столь консервативны, как жители «лесной» («bocage») и «болотной» («marais») Вандеи, и были более образованы и податливы на новые идеи, отчасти тем, что жители «равнинной» Вандеей (т.е. долины Луары) традиционно «не любили» своих «южных» («лесная» и «болотная» зоны находились на юг от Луары) сородичей. Надо отметить, что повстанцы быстро установили связь с роялистами на востоке морским путём – при посредстве британского флота и флота адмирала де Водрейля. Последний был весьма заинтересован идеей захвата Нанта – это предоставило бы ему удобную базу на побережье метрополии. Флота республиканцев он не боялся – ему регулярно приходили донесения, что флот Республики страдает от недофинансирования – экипажи месяцами не получают жалования, а корабли и их базы медленно, но верно приходят в упадок. Приносила свои плоды и «Декларация к флоту» – королевские офицеры бежали с республиканских кораблей и, в большинстве своём, пополняли его собственные кадры. В итоге королевский флот, несмотря на свою малую численность, всё больше и больше превосходил по качеству военно-морские силы Республики. Кроме того, союз с Британией и Испанией (Конвент объявил им войну на волне успехов Дюмурье в Бельгии) позволял Водрейлю быть уверенным в отсутствии противодействия на море. Поэтому командующий королевским флотом отправил в Вандею своих эмиссаров, которые предложили повстанцам (в первую очередь переговоры велись с их «главнокомандующим» Жаком Кателино, бывшим торговцем полотном) совместную атаку на Нант с моря и с суши. Но повстанцы были настроены после своих весенних успехов весьма воинственно, и решили наступать на Нант сами и немедленно, не ожидая прибытия подкреплений из Америки. 29 июня Кателино повёл своих людей на штурм Нантских укреплений. Атака, однако, не удалась. Штурм провалился, «королевская и католическая армия» в беспорядке переправлялась на южный берег Луары, сам Кателино был тяжело ранен и в начале июля скончался. После смерти Кателино для вандейцев началась «чёрная полоса». «Генералиссимусом» был избран Морис д'Эльбе, профессиональный военный, служивший до этого во французской и саксонской армиях. Всё лето и начало осени повстанцы терпели поражение за поражением. Положение усугублялось разногласиями между д'Эльбе и аббатом Бернье – если первый требовал от своих подчинённых «рыцарского» отношения к республиканским пленным, то последний, наоборот, требовал уничтожать их, как «слуг антихриста», убивая всех попадавшихся ему в руки республиканцев. Пока в Вандее шла кровавая война одних французов против других, в Париже происходили не менее важные события. С момента провозглашения Республики власть в утверждённом Конвентом правительстве принадлежала партии «жирондистов» (от департамента Жиронда, где были избраны депутаты, составившие ядро этой партии). Жирондисты считались «умеренными» по сравнению с радикалами-якобинцами. Но по мере расширения военных действий настроения становились всё более и более радикальными, и чаша весов общественного мнения склонялась всё больше и больше на сторону якобинской «Горы». Жирондисты имели влиятельных врагов: главным из них был министр Дантон, которого вожди жирондистов обвиняли в соучастии в «ноябрьских убийствах» и «грабеже Бельгии» (они вполне обоснованно считали, что часть трофеев армии Дюмурье в Австрийских Нидерландах попала в руки любившего «красивую жизнь» Дантона). Но самих жирондистов (особенно одного из их вождей Жака-Пьера Бриссо) обвинял в коррупции монтаньяр Камиль Демулен (бывший, пожалуй, более журналистом, чем политиком). В июне он опубликовал против них свой памфлет «История бриссотинцев», где обвинял жирондистов в измене революции и заговоре против неё со всеми её врагами: с Людовиком, с Марией-Антуанеттой, с Лафайетом, со шведами, с бежавшим Дюмурье. Другим влиятельным (в первую очередь – среди парижских низов) был Жан-Поль Марат – официальный глава «монтаньяров», требовавший на страницах своей газеты «Друг народа» («Ami du peuple») всё новых и новых «жертв на алтарь Революции». В конце июня 1793 г. жирондисты добились-таки ареста Марата и предания его суду, но суд оправдал его (в Конвенте большую речь в его поддержку произнёс Демулен), после чего тот с триумфом вернулся в Конвент и с ещё большим энтузиазмом продолжил свои нападки на Жиронду. Наконец, 14 июня Парижская Коммуна потребовала от Конвента исключения из своего состава двух с лишним десятков жирондистов. Экономическое положение в столице было тяжёлым, цены на хлеб регулярно росли и якобинцы «канализировали» недовольство народных масс в направлении партии жирондистов, «проваливших» в апреле «закон о максимуме» (который должен был установить уровень максимально допустимых цен на хлеб), ссылаясь на технические трудности. С течением времени требования Коммуны возрастали, но Конвент ещё держался. «Друг народа» Марата требовал уже не просто исключения, а ареста и казни жирондистов и прочих «врагов народа». 30 июля 1793 г. толпа парижан ворвалась в Конвент, требуя исполнить-таки требование Коммуны и изгнать оттуда жирондистов. Бриссо и некоторые другие члены его партии были арестованы. Некоторым из жирондистов, попавшим только под домашний арест, удалось бежать в провинцию, где они подняли ряд восстаний против Конвента, впрочем, по большей части неудачных. Но ряд этих восстаний сыграл свою роль в истории революционных войн. Во-первых, для судьбы вандейского восстания значительную роль сыграло восстание жирондистов в Нанте в середине августа. Республиканские генералы были вынуждены снять с фронта часть своих сил и отправить их на подавление восстания в своей цитадели. Так под Люсоном ослабленные силы генерала Тенка (всего около 2-3 тыс.чел.) были разбиты превосходящими силами «генералиссимуса» д'Эльбе (30 тыс.чел.), что переломило неудачный для «королевской и католической армии» ход летней кампании в её пользу и позволило ей перейти в контрнаступление. Вместе с вандейцами действовал также полк ополчения Стражей Границы, высадившийся с кораблей Водрейля в районе Сабль д'Олонн (90 км на юг от Нанта). «Стражей» было мало, но они были большими специалистами в «малой войне» («la petite guerre», «la guerelle»), что сразу ощутили на себе республиканские части. Разумеется, в обращении с пленными «стражи» стояли гораздо ближе к позиции аббата Бернье, чем «генералиссимуса» д'Эльбе. В частности, они массово снимали скальпы со своих пленных, иногда живых. Иногда мёртвых. Особо поражал республиканских солдат, разумеется, вид тех пленных, кому удалось после этой процедуры остаться в живых и вернуться к «своим». Не стоит и говорить, что ожесточение «вандейской войны» после этого только выросло – теперь и республиканцы брали пленных очень редко. Разумеется, «синие» не скальпировали своих противников, как «вандейцы и индейцы» («des Vendéens et des Indiens»), а просто убивали их. Слухи о «зверствах индейцев» росли и ширились, в свою очередь, способствуя мобилизации населения против роялистов, «натравливающих на людей американских дикарей». Во-вторых, крайне важное для дальнейших событий (не только во Франции, но и в Европе вообще) значение имело восстание жирондистов в Тулоне 29 октября 1793 г. Пока жирондисты сражались на улицах Тулона с якобинцами, на рейде Тулона появилась соединённая эскадра британского адмирала Худа и командующего королевским флотом Водрейля. Водрейль знал о готовящемся восстании от своих многочисленных эмиссаров, направленных к офицерам тулонской эскадры и намеревался использовать его в своих целях – раз ему не удалось захватить Нант, он намеревался захватить Тулон. Офицеры флота, кроме того, что были недовольны постоянными задержками жалования, были крайне взволнованы известиями из Парижа. Там после ареста жирондистских депутатов и серии восстаний в провинциях началась кампания террора – на гильотину (прозванную «национальной бритвой») отправлялись не только активные противники нового правительства, но и просто «подозрительные», список которых рос с каждым днём. Так, якобинский клуб в Тулоне объявил «подозрительным» самого командующего флотом в Тулоне адмирала Трогоффа де Керлесси. Естественно, что в этой ситуации адмирал предпочёл поверить «Декларации к флоту» и перейти на сторону роялистов. Тулон был захвачен моряками-сторонниками Водрейля и тайными роялистами среди горожан. Местные жирондисты сочли за лучшее присоединиться к роялистам. 1 ноября 1793 г. над Тулоном вновь взвилось белое знамя с королевскими лилиями, а горожане присягнули «королю Людовику XVII». Захват Тулона, однако, обнажил противоречия между контрреволюционными союзниками. Основным «трофеем», кроме собственно укреплённого города, были базирующиеся в порту две эскадры «Флота Средиземноморья» (или, как его по-старому называли роялисты – «Флота Леванта»): «шестая» и «седьмая». Их силы составляли 46 боевых кораблей, в том числе 16 кораблей линейных. Среди линкоров настоящее сокровище для любого адмирала представляли новейшие 118-пушечные флагманы «Коммерс де Марсей» («Commerce de Marseille») и «Ориент» («L’Orient»). Естественно, среди союзных адмиралов немедленно возник спор, как именно эти трофеи делить. Водрейль, разумеется, хотел забрать себе всё, в чём его, естественно, поддерживали как его собственные офицеры, так и подчинённые «сменившего фронт» Трогоффа. Худ со своей стороны требовал передачи части кораблей ему, под британское командование. Водрейль, естественно, возмутился и отказал, сославшись на то что «честь французского флота не позволяет ему спустить знамя». Худ в ответ возразил, что отказ в этом «законном требовании» повлечёт за собой разрыв союза Королевства Великобритании и Королевства Франции, а также, что он, адмирал Худ, будет считать весь французский флот вражеским «со всеми для него последствиями». Водрейль возразил, что французские моряки всегда готовы к бою и что, кстати, флот Худа никоим образом не превышает в силах объединённый флот Королевства Франции, а если считать только флот британский (половина кораблей эскадры Худа принадлежала союзным испанцам), то и уступает ему. Англичанин, в свою очередь, возразил, что в распоряжении британского Адмиралтейства есть достаточно кораблей, чтобы компенсировать эту разницу и жёлчно поинтересовался у своего канадского собеседника, сколько линкоров может ему ещё выслать его король. Водрейль промолчал (крыть было нечем – сейчас на рейде Тулона стоял практически весь военно-морской флот роялистов) и мрачно процедив сквозь зубы «Прощайте, адмирал» сел в шлюпку и отплыл на свой флагман «Сен-Лоран», построенный на канадских верфях. Запахло порохом. Недавние союзники, казалось, были готовы немедленно начать сражение между собой. Положение спас испанский командующий Федерико-Карлос де Гравина-и-Наполи, отнюдь не желавший нежданно-негаданно оказаться между двух огней, причём союзных. Испанец проявил исключительный дипломатический такт, позволивший избежать вооружённого столкновения между французами и британцами. Для этого ему, правда, пришлось несколько раз пересечь на шлюпке дистанцию между флагманами одного и другого адмирала. Эта «челночная дипломатия» принесла свои плоды – Водрейль, скрепя сердце, согласился поделиться с британцем. Разумеется, все требования по передаче «Коммерс де Марсей» и «Ориент» он отклонил безоговорочно. В качестве дополнительного аргумента он перенёс на «Коммерс де Марсей» свой флаг. С Худом они сошлись на передаче последнему пяти 74-пушечников – французские моряки мрачно смотрели издали, как спускаются вниз недавно поднятые флаги и гюйсы с лилиями и на их место поднимаются полотнища с «Юнион Джеком». Тем не менее, Тулон оставался в руках роялистов. Восстания как жирондистов, так и роялистов в прочих городах Юга были тем временем подавлены. Сам Тулон был осаждён армией генерала Карто, но попытки взять его были тщетными – огонь с городских укреплений и с моря успешно пресекали все атаки. Во Франции тем временем набирал свою силу «большой террор» («le grand terreur»). Поначалу он был направлен против мятежных жирондистов. Участники их восстаний отправлялись в тюрьму, а затем на плаху под нож «национальной бритвы». Кроме того, та же участь ожидала всё более многочисленных «подозрительных». Избавившись от жирондистов, Конвент принял-таки «закон о максимуме», и теперь к «подозрительным» стали относить всех торговцев и коммерсантов, не продающих хлеб (а позже и иные товары) себе в убыток. «Продовольственную проблему» это, впрочем, не решило – если раньше хлеб был просто дорогим, то теперь он стал ещё и дефицитным товаром. Голодные санкюлоты, естественно, искали виновников голода, и изобретение д-ра Гийотена работало вовсю. Под влиянием мрачных известий из столицы и разочаровавшись в якобинском Конвенте, в Париж из Нормандии приехала молодая девушка Шарлотта Корде. 13 сентября 1793 г. она была принята в доме «Друга Народа» Жана-Поля Марата. В то время, когда он, сидя в ванне (единственная для него возможность не чувствовать боли от своей экземы), читал список бежавших в Нормандию жирондистов (Шарлотта встречалась с некоторыми из них у себя в Кане) и обещал отправить их на гильотину, она нанесла ему удар кинжалом. Марат умер на месте. Шарлотту схватили, судили и 27 сентября гильотинировали. Марат же был торжественно похоронен на кладбище монастыря Кордельеров, превращённого в клуб одноимённой партии. В его честь коммуна Монмартр была переименована в Мон-Марат («Mont-Marat»), а город Гавр – в Гавр-Марат («Havre-Marat»). Со всей Франции не прекращались паломничества на могилу «мученика Революции» и «Друга Народа». 31 ноября встретили свою судьбу вожди партии жирондистов – было казнено 21 человек из этой партии. В середине октября в Вандее повстанцы потерпели крупное поражение от правительственных войск, были прижаты к Луаре и были вынуждены переправиться на правый берег, покинув, таким образом, свою землю. При этом погиб их «генералиссимус» д'Эльбе. Но, тем не менее «вандейцы и индейцы» отнюдь не собирались складывать оружия, понимая, что пощады от республиканцев им не дождаться, и предприняли «экспедицию» в Нормандию, где продолжали биться (иногда успешно, а иногда и не очень) с «синими» солдатами. Военные действия на других фронтах шли вяло. Испанцам так и не удалось перейти Пиренеи, а наступление войск сардинского короля Виктора-Амадея III в Савойю было отбито Келлерманом, и французы сами вторглись на сардинскую территорию. Таким образом, к концу 1793 г. почти вся территория Франции была свободна от иностранных войск. Ну, то есть, почти свободна – Вандея и Тулон сопротивлялись по-прежнему. А Конвент, наконец-то 5 ноября законодательно утвердил новый революционный календарь. Теперь во Франции больше не было «январей», «февралей» и прочих «июней». Год начинался теперь с кануна того месяца и того дня, когда была провозглашена Республика – с 21 ноября, то есть не с «ноября» и не с «21-го», а с «1 фримера». Следующим за «фримером» («месяцем заморозков») шёл «нивоз» («месяц снега»), за ним – «плювиоз» («месяц дождя») и т.д. Каждый месяц состоял строго из 30 дней, ни больше, ни меньше. «Лишние» пять дней между окончанием последнего месяца «брюмера» («месяца туманов») и началом очередного «фримера» назывались «санкюлотидами». В високосные годы к пяти обычным санкюлотидам добавлялась ещё одна, именуемая «Праздник революции» («La Fête de la Révolution»). Недели также были отменены – вместо них декрет Конвента устанавливал «декады» (по три в каждом месяце). Соответственно, отменялись также «понедельник» («lundi»), «вторник» («mardi») и т.д., вместо которых устанавливались «первый день» («primidi»), «второй день» («duodi») и т.д. вплоть до «десятого дня» («decadi»). Итак, теперь Франция должна была жить не по устаревшим догмам христианства, а по науке, в соответствии с «естественной религией», учитывающей все известные и ещё неизвестные законы природы. К концу 1793 года среди вандейских повстанцев, а также солдат прочих контрреволюционных сил распространилась песня, слова и музыку которой написал один из канадских офицеров Пьер-Гийом Верье. Военная песня, как и все военные песни, должна была вдохновлять солдат, идущих в бой. Песня, естественно, отражала менталитет франкоамериканцев, религиозных и преданных королю. Припев её звучал так: Que le bon Dieu nous accompagne Dans nos vallées et nos campagnes, Que la vertu et la foi Nous meneront dans nos combats! (Пусть добрый Бог сопровождает нас В наших долинах и наших сёлах, Пусть доблесть и вера Ведут нас в наши битвы!) Песня «Бог сопровождает нас» («Dieu nous accompagne») сразу же стала невероятно популярной среди роялистов – в той же степени, в какой среди их противников была популярна написанная годом раньше «Марсельеза». Собственно, с течением времени её и прозвали «Марсельезой роялистов». Поначалу «белые» протестовали, но потом привыкли. Теперь две армии смертельных врагов сходились в битве с двумя «Марсельезами» – каждый со своей.

Александр: moscow_guest пишет: Кроме того, союз с Британией и Испанией (Конвент объявил им войну на волне успехов Дюмурье в Бельгии)Ну и штатгальтеру Нидерландов наверное война была объявлена? Бельгия близко к его владениям. Тоже какой-нибудь корпус должен выслать на защиту. Американцы только в Вандее участвовать будут или на других фронтах тоже?

moscow_guest: Александр пишет: Ну и штатгальтеру Нидерландов наверное война была объявлена? Бельгия близко к его владениям. Тоже какой-нибудь корпус должен выслать на защиту. Американцы только в Вандее участвовать будут или на других фронтах тоже? Разумеется. Изначально они отправлялись именно в Голландию, к вандейцам уже позже, когда пришли конкретные известия о восстании и была установлена связь с "шуанами". moscow_guest пишет: Флот адмирала Водрейля начал перевозку войск в Голландию, где они поступали под команду формировавшего контрреволюционную армию принца Конде.

moscow_guest: Республика, единая и неделимая Падение Тулона вызвало в Париже шок. Действительно, со стратегической точки зрения потеря главной военно-морской базы на Юге, а главное – всего флота Средиземноморья, был для Республики настоящей Катастрофой с большой буквы. Фактически, всё побережье Средиземного моря было теперь совершенно открыто с моря для возможного нового десанта британцев, испанцев или роялистов. Для Республики взятие Тулона становилось, таким образом, насущной необходимостью, необходимой для её выживания. То же самое понимал и их противник. Захват и удержание Тулона позволяло в ближайшей перспективе приступить к захвату Марселя и всего Прованса. Вместе с продолжающимся, несмотря ни на какие поражения, восстанием в Вандее и войне на восточных границах Франции, установление власти роялистов на Юге позволило бы взять Республику почти что в кольцо, после чего достаточно было бы единственного поражения республиканцев где-нибудь на одном из бесчисленных фронтов, чтобы ненавистные «якобинцы» наконец-то пали и Коалиция одержала бы решающую победу. К Тулону стягивались войска: к армии Карто присоединилась армия Лапуапа, а к ним обоим – гарнизон крепости и моряки адмирала Сен-Жюльена, отказавшиеся перейти на сторону Водрейля. С другой стороны в городе высаживались войска коалиции: англичане, испанцы, неаполитанцы и пьемонтцы. Не всё было в порядке с захваченным у республиканцев флотом: из-за того, что значительная часть экипажей покинула город вместе с Сен-Жюльеном, на многих «приобретённых» кораблях не хватало людей. Кроме того, Водрейлю не прошла даром его стычка с Худом – британский командующий устранялся от каких бы то ни было совместных действий с французским адмиралом, «свалив» всю их тяжесть на Водрейля. Испанский адмирал поначалу проявлял чудеса дипломатии, курсируя между британским флагманом и штаб-квартирой роялистов на берегу, но сделать он мог немного – Водрейль проявлял ничуть не больше стремления к сотрудничеству, чем Худ, и, наконец, опустил руки. Наконец, последний окончательно прекратил своё участие в обороне города, отведя свой флот на внешний («большой») рейд. Оттуда он (не считая снабжения размещённых в городе солдат) бездеятельно присматривался к событиям в вокруг Тулона, не вмешиваясь в их ход. В донесениях Адмиралтейству он обосновывал это «трудностями совместного командования с французами», что, в общем-то, полностью соответствовало действительности. В начале ноября Карто приступил к осаде города. Войска разместились лагерем напротив города. Сил осаждающих было больше, чем сил осаждённых, но зато последние имели возможность снабжаться морем при посредстве флота испанцев, англичан или роялистов. Это уравнивало силы сторон и усложняло задачу осаждавших. Особую активность среди офицеров Карто проявил его новый командующий артиллерией капитан Наполеон Бонапарт, корсиканец по происхождению. Командующий не питал к нему особой симпатии, так что при его назначении решающую роль сыграло мнение представителей Конвента, в числе которых был ни кто иной, как брат «неподкупного» Робеспьера Огюстен, а также Антуан-Кристоф Саличетти, знакомый с капитаном ещё со времён Корсики. Итак, капитан Бонапарт предлагал не штурмовать городские стены напрямую, а вначале захватить прикрывающие пролив между «малым» и «большим» рейдами форты Эгийет и Балаге. Но значение контроля над проливом понимали и роялисты, поэтому они усилили оборону мыса Кэр (где как раз были расположены эти форты). Там были построены дополнительные земляные укрепления, чтобы предотвратить возможность успешной атаки с суши. Оборонявшие мыс Кэр роялисты (в основном луизианские волонтёры) назвали всю эту укреплённую позицию «Малым Конде» («Le Petit Condé» – по названию одного из городов Луизианы, откуда происходила их значительная часть). Капитан Бонапарт настаивал на атаке, но генерал Карто сомневался и поэтому выделил для этой цели слишком слабые силы. Поэтому атака на «Малый Конде» (в самом начале нового 1794 г. по «старому» календарю) не удалась, идущие на штурм войска были отозваны, что привело капитана Бонапарта в бешенство. Вскоре генерал Карто был смещён со своей должности, его заменил вначале генерал Доппе, а затем генерал Дюгомье. Последний согласился с планом своего начальника артиллерии, и в ночь на 16 февраля 1794 г. форты на мысе Кэр были, наконец, захвачены. Теперь войска в Тулоне остались без снабжения, а кроме того теперь орудия Бонапарта получили возможность обстреливать стоящие на «малом» рейде корабли Водрейля. Не спали и войска генерала Лапуапа, захватив расположенный на север от Тулона форт Фарон и на запад форт Мальбуске. Теперь, ко всему прочему, республиканские войска контролировали всё пространство вокруг Тулона. Положение осаждённых было теперь безнадёжным, и адмиралу Водрейлю не оставалось ничего иного, кроме как начать эвакуацию. При этом тоже возникли проблемы. Нехватка экипажей для «новых» кораблей и их повреждения из-за обстрела с захваченных республиканцами фортов не позволила вывести их все, из-за чего Водрейль, уже чувствовавший себя их хозяином, очень сильно переживал. Некоторые из них пришлось сжечь, а некоторые – бросить. Впоследствии республиканцам удалось восстановить некоторые из них, так что Средиземноморский флот, хоть и сильно ослабленный, у Республики остался. В конечном счете, в выигрыше остался и сам Водрейль – те полтора десятка кораблей, которые ему удалось-таки увести из Тулона под королевским флагом (а среди них были, напомню, такие грозные боевые единицы, как «Коммерс де Марсей» и «Ориент»), послужили значительным пополнением для небольшого флота Новой Франции. Тем не менее, с надеждой использовать Тулон в качестве базы для флота и для будущего восстания в Провансе роялистам пришлось расстаться. 19 февраля (1 вантоза 2 года Республики) в город вошли республиканцы. Участники штурма Тулона, избавившие Республику от угрозы с южного направления, были награждены – Комитет Общественного Спасения назначил генерала Дюгомье командующим Армии Восточных Пиренеев, а Наполеона Бонапарта, главного героя и виновника успеха штурма мятежного города, произвели из капитанов непосредственно в бригадные генералы и назначили командующим артиллерией Армией Италии. Большая часть роялистов уплыла вместе с Водрейлем (и позже высадилась на Мальте), но некоторые из них остались в городе. На оставшихся обрушились суровые репрессии – из примерно 7 тысяч оставшегося населения примерно 800 человек были расстреляны немедленно, следующие три сотни – несколько позже. «Наказан» был и сам город – его лишили собственного старого имени. Декретом Конвента от 6 вантоза 2 года (24 февраля 1794 г.) город был переименован в «Порт-Гора» («Port-la-Montagne»).

Александр: moscow_guest пишет: (и позже высадилась на Мальте)А как на это посмотрел Мальтийский орден?И британцы видимо тоже имеют виды на Мальту.

moscow_guest: Так они же не как десант высадились, а как беженцы. Чисто гражданские пассажиры в данном контексте. Кстати, это РИ - роялисты из Тулона действительно уплыли на Мальту. На суверенитет Ордена никто и не думает посягать.

moscow_guest: Республика, единая и неделимая (окончание) Тем временем в стране продолжался революционный террор. 16 декабря 1793 г. вслед за своим мужем сложила на плахе голову бывшая королева Мария-Антуанетта, или, согласно республиканской версии «вдова Капет». Казни подверглись не только последние Бурбоны, но и их предшественники – с октября по март их тела были извлечены из усыпальницы собора Сен-Дени и перезахоронены в двух братских могилах на примыкавшем к собору кладбище монахов. Памятники на могилах были разобраны и частично разрушены. Радикально менялся облик революционной столицы – массовые казни на Площади Революции стали обыденностью. В частности, в самый канун Нового Года по «старорежимному календарю» (11 нивоза II года) на той же Площади Революции были казнены неудачливые республиканцы – Бриссо и пара десятков других бывших депутатов от Жиронды. Республиканский месяц плювиоз (январь 1794 г.) принёс парижанам декрет Коммуны, запрещающий католическое богослужение. Парижские церкви были закрыты и преобразованы в «Храмы Разума». «Культ разума», пропагандируемый вождями Парижской Коммуны, именуемых «эбертистами» (от имени их лидера Жака-Рене Эбера) быстро распространялся по стране. «Триумф разума», впрочем, был недолговечен – против него выступил сам Робеспьер (считавший атеизм Эбера «аристократическим мировоззрением»). В мае «культ разума» был запрещён, а сам Эбер и его последователи были арестованы и казнены. Его место заступил «культ Верховного Существа», не требовавший, впрочем, полного запрета христианства. Переименования коснулись не только Тулона и Гавра (какой-то Монмартр, как и десятки улиц и площадей в разных городах в счёт не шли), и не только календаря. Депутаты Горы, казалось, намеревались переименовать весь мир, чтобы от того, проклятого, отжившего – одним словом, от «Ancien Régime» – «Старого Режима» не осталось и следа ни в Единой и Неделимой Французской Республике, ни вообще во французском языке. Переименование коснулось, в частности, мятежных областей. Отныне, то есть от 18 нивоза II года Республики или, как говорили при покойном тиране Луи Капете, 7 января 1794 г. от Рождества Христова, департамент «Вандея» («Vendée») получил название «Отмщённый» («Vengé»). Это вполне соответствовало реальному положению дел: мести в долине Нижней Луары хватало – причём с обеих сторон. Прошлогодние успехи повстанцев заставили военных принять жёсткие меры для ликвидации восстания и «вторжения индейцев». Ноябрьское поражение повстанцев и гибель их главнокомандующего не сломили их духа – восстание продолжалось. В конце января 1794 г. вандейцы захватили остров Нуармутье у побережья Бискайского залива. В следующем месяце там высадились республиканцы генерала Гаско и отбили его обратно, расстреляв при этом всех пленных. Но одновременно с этим повстанцы заняли город Шоле, а в марте попал в окружение и погиб генерал Гаско. Вандейцы прозвали войска республиканцев «адскими колоннами» («colonnes infernales») – за то, что те жгли на своём пути все сёла, подозреваемые в поддержке повстанцев (население же тех сёл, где захватывались в плен реальные волонтёры из Америки, расстреливалось практически поголовно), а те, в свою очередь, считали смертельными врагами «адских индейцев», выраставших в их воображении до орд почти что демонов. В Вандее республиканские власти представлял комиссар Конвента якобинец Жан-Батист Каррье, «прославившийся» своими расправами над пленными крестьянами и священниками, которые содержались в городских тюрьмах. Зимой 1794 г. Нанте стал ареной массовых казней, где в дополнение к традиционной уже гильотине и расстрелам добавились также «вертикальные депортации», когда предназначенных к смерти сажали на баржу и топили её на середине Луары, которую он в своих письмах называл «республиканской рекой». Таким образом, за несколько месяцев 1794 г. тюрьмы оказались в значительной степени «очищены» – из 13 тыс. заключённых казнено было 10 тыс., а прочие умерли от болезней. К повстанцам в Вандее присоединились повстанцы в Бретани, именуемые «шуанами». Ещё осенью 1793 г. они пытались взять Ренн, но были отбиты. После этого «шуанерия» («la chouannerie») перешла в стадию партизанской борьбы – группы повстанцев численностью в несколько десятков или сотен человек нападали на небольшие отряды республиканцев, осуществляли тайные убийства «присягнувших» священников и представителей властей. Республиканские власти для борьбы с ними строили форты вокруг городов с республиканским населением, а также старались всячески их дискредитировать – для этого в Бретани действовали отряды т.н. «ложных шуанов» («faux chouans»), одетые так же, как шуаны обычные, но нападавшие на сёла, поддерживавшие повстанцев, внося неразбериху и хаос в отношения «своих» и «чужих». В Вандее республиканский командующий генерал Тюрро создавал для борьбы с повстанцами укреплённые лагеря по периметру департамента. Они должны были «отсечь» повстанцев от внешнего мира и пресечь получение ними помощи извне. Планировалось, что постепенно смещая эти лагеря в глубину Вандеи, удастся «медленно, но верно» раздавить мятеж в «Отмщённом» департаменте. К этому моменту (март 1794 г.) силы повстанцев (200 тыс.) значительно превосходили силы Конвента (40 тыс.). Но силы повстанцев, как обычно, состояли из необученных крестьян, а между их вождями не было согласия. Один из руководителей восстания, Гаспар де Мариньи, намеревался стать главнокомандующим, но встретил противодействие своих прочих «товарищей по оружию», что привело в июне 1794 г. к конфликту между ними и последующему убийству (точнее, с формальной точки зрения, утверждённому военным советом «Католической и королевской армии» расстрелу) Мариньи людьми Жана-Николя Стоффле, другого командира повстанцев. В результате этого люди Мариньи отказались подчиняться «новым» командирам, и объединённая армия вновь распалась на несколько отдельных независимых корпусов. Летом 1794 г. в военных действиях наступил перерыв – крестьянской армии повстанцев нужно было разойтись по домам для полевых работ. В гражданской войне наступил «пат» – Конвент, успокоенный наступившим затишьем и принимавший его за победу, отозвал часть войск из «Отмщённого» региона. А повстанцы, вместо того, чтобы атаковать ослабленных республиканцев всеми силами, по-прежнему продолжали конфликтовать друг с другом, ограничиваясь партизанскими действиями небольшого масштаба. В апреле 1794 г. началось наступление польско-австрийской армии из Бельгии. Костюшко, командующий объединённой армией, осадил французскую крепость Ландреси и вскоре взял её. Это, тем не менее, не остановило французского командующего Рейнской армией Шарля Пишегрю, который предпринял собственное контрнаступление, обходя захваченное Ландреси с запада. Одновременно генерал Жан-Батист Журдан занял Шарлеруа, разбив австрийцев на подступе к этому бельгийскому городу. Воспользовавшись поражением австрийцев на юге, Пишегрю занял один за другим бельгийские прибрежные города вплоть до Брюгге, а затем и Брюссель. После этого в августе 1794 г. Костюшко, не имея другого выхода, оставил Ландреси и покинул французскую территорию, отступив обратно в Бельгию к важнейшему её порту Антверпен. Попытку удержать город вместе с польским генералом предпринял и Толль с принцем Евгением, а также британский командующий герцог Йоркский. Но их попытки не увенчались успехом – после ряда поражений англичане, шведы и бранденбуржцы были вынуждены отступить к голландской Бреде, а польско-австрийская армия – к Маастрихту. Журдан, не дав противнику опомниться, взяв Кёльн и Бонн, вышел к Рейну. Успех сопутствовал и Мозельской армии под командованием Жана-Виктора Моро, также успешно потеснившей противника (австрийцев и саксонцев) к Рейну. Войска коалиции отступали на всех фронтах, не исключая испанского и итальянского театров, где французы также вторглись на территорию противника. В столице же продолжалось царство революционного террора. Комитет Общественного Спасения («Comité de salut public») отправлял во власть «национальной бритвы» всё новых и новых жертв. Вскоре после казни Эбера настала очередь его врага Дантона – 31 мая он был арестован вместе с противником террора Демуленом и прочими своими сторонниками и после показательного процесса с нарушением всех формальностей приговорён к смерти Революционным трибуналом. Трагикомический факт – в своё время именно Дантон инициировал создание этого Трибунала для своей борьбы со своим противником Бриссо. Созданное им оружие оказалось обоюдоострым и теперь повернулось против своего создателя. Перед казнью Дантон вёл себя мужественно, когда повозка с осуждёнными проезжала перед домом Робеспьера, он выкрикнул в направлении его закрытых окон: «Робеспьер, ты последуешь за мной! Твой дом будет снесён! Это место будет засыпано солью!». «А главное, не забудь показать мою голову народу – она стоит того, чтобы на неё посмотреть», – сказал он палачу, повторив свою фразу, когда тот её не расслышал. Слова Дантона оказались пророческими – 27 сентября 1794 г. (11 вандемьера II года Республики) пришло время самого Робеспьера. Напуганные ростом его влияния депутаты Конвента, относившиеся к неустойчивому «Болоту» («le Marais»), объединились с левыми якобинцами, опасавшимися самим попасть под Трибунал за участие в Терроре. Положение обострилось, когда накануне, 10 вандемьера, Робеспьер произнёс в Конвенте горячую речь против неуказанных им поимённо депутатов и членов Комитетов Общественного Спасения и Общественной Безопасности, которых обвинил в контрреволюционных интригах. Эти умолчания привели к тому, что под угрозой новых «проскрипций» (и, соответственно, неизбежной гильотины) почувствовало себя большинство депутатов. На заседании Конвента 11 вандемьера депутаты не дали говорить его стороннику Луи-Антуану де Сен-Жюсту, сами, в свою очередь, выступив с многочисленными обвинениями (зачастую противоречивыми) в адрес Робеспьера. Наконец, в зале поднялись крики «Долой тирана!», а затем депутаты проголосовали за арест Робеспьера, Сен-Жюста и некоторых других депутатов, постановив объявить их вне закона. Арест Робеспьера вызвал восстание его сторонников в Париже. Верная ему Национальная Гвардия освободила арестованных, которые прибыли в парижскую ратушу, ставшую штабом восстания против Конвента. Но «Неподкупного» поддержали далеко не все парижские секции – большая их часть предпочла сохранить нейтралитет, будучи не в силах сделать выбор между сторонами конфликта. В ночь на 12 вандемьера войска Конвента взяли штурмом ратушу практически без сопротивления со стороны её защитников. Робеспьер и его сторонники пытались совершить самоубийство, но безуспешно. Вечером того же дня они были казнены на той же самой Площади Революции. Тела казнённых были похоронены в братской могиле и засыпаны известью, чтобы от «тирана» не осталось никаких следов. Пророчество покойного Дантона исполнилось.

moscow_guest: Роялисты, республиканцы и их проблемы Известия о вандемьерском перевороте в Париже разбудили надежды сторонников Бурбонов на свержение Республики в результате внутренних раздоров. Тем не менее, эти расчёты роялистов не оправдались – республиканское наступление в Нидерландах продолжалось. В конце августа Пишегрю заставил союзников покинуть Бреду и отступить за Маас, оставив во французской осаде города Венло и Неймеген. В октябре войска Пишегрю переправились через Маас и нанесли англо-шведско-бранденбургской армии очередное поражение, сделав невозможной её помощь осаждённым городам на западном берегу Мааса. В начале ноября Венло и Неймеген пали. Январь нового, 1795-го года завершил дело завоевания Голландии – французы отсекли армию штатгальтера от армии герцога Йоркского и заняли Амстердам. Жители Соединённых провинций, помня о жёстком подавлении их восстания, не шевельнули и пальцем в защиту штатгальтера Вильгельма. Ему пришлось покинуть страну и отплыть в Англию. Вслед за ним покинули континент и англичане герцога Йоркского. Генерал Толль и принц Евгений Понятовский отступили в принадлежащий Габсбургам Мюнстер. В Голландии победители объявили об установлении республиканского правления. Батавская Республика заключила союз с республикой Французской. После многочисленных поражений среди некоторых союзников стал всё более и более быть заметным упадок боевого духа. Принц Евгений слал в Берлин своей матери письма, где изображал всё происходящее в исключительно чёрных тонах. Независимо от него его брат Пауль-Фридрих требовал от Софии Понятовской скорейшего начала мирных переговоров, угрожая в противном случае отозвать ольденбургские полки из бранденбургской армии. Старая герцогиня тоже всё более и более склонялась к выводу, что «французское предприятие» если и не провалилось окончательно, то, во всяком случае, не сулит никаких конкретных выгод для герцогства Бранденбургского. Поэтому предусмотрительная герцогиня София перенесла «центр тяжести» своей политики на реализацию, скажем так, «плана Б», предусматривавшего выход Бранденбурга из войны. Герцога Ольденбургского она смогла успокоить, убедив своего дальнего родственника Фридриха-Альбрехта Ангальт-Бернбургского, унаследовавшего после смерти брата Софии-Фридерики-Августы владения герцогов Ангальт-Цербских уступить Паулю-Фридриху свои права на владения в Восточной Фризии с городом Евер. Переговоры о судьбе Евера начались сразу же после смерти его прежнего владельца, и сейчас их успешное завершение пришлось весьма кстати. Получив Евер, Пауль-Фридрих ещё раз уверился в мудрости своей матери и в её заботе, в том числе, и о его интересах, перестав угрожать разрывом союза со своим братом. Брат же, тем временем, чувствуя за своей спиной поддержку матери, вёл тонкую дипломатическую игру, начав тайные переговоры с французами и одновременно с этим убеждая всё ещё сохраняющего воинственный настрой Толля в бесперспективности дальнейших военных действий. В этом принцу помогли не столько его собственные таланты дипломата, сколько изменившаяся позиция шведского двора. Фредрик-Вальдемар I пришёл в отношении Франции к таким же выводам, что и герцогиня Бранденбургская. Он не желал больше тратить деньги и солдат на всё более безнадёжное предприятие. Собственно, свою выгоду он уже получил – его войска заняли под предлогом «защиты от французов» графство Восточной Фризии и его столицу город Эмден. Теперь, после того, как пала Голландия, графство оказалось под непосредственной угрозой французского вторжения. Естественно, что его владетель без возражений подписал конвенцию, по которой он признавал себя и своих потомков вассалами Швеции. Теперь, когда интересы «трёх корон» были обеспечены, король приказал своему командующему начать переговоры о мире официально. Мирный договор между Швецией с одной стороны и Французской Республикой – с другой, был подписан в Евере 5 апреля 1795 г. Незадолго до этого, 30 марта 1795 г., в Ольденбурге поставил свою подпись под мирным договором лично принц Евгений. Ещё раньше, 5 февраля, был подписан мир с герцогством Тосканским. Австрия и Цесарство продолжали войну, но без особых успехов – военная активность в первую половина 1795 г. ограничивалась французской блокадой Люксембурга и концентрацией сил обеих сторон для дальнейшего наступления. Но затишье на фронте не означало никоим образом затишья в тылу. Несмотря на известия об одерживаемых победах, французы волновались. Террор якобинцев закончился, но внутреннего мира не наступило. «Вандемьерианцы», как стали называть участников переворота 11 вандемьера, установив свою власть, по-прежнему опасались возвращения к власти якобинцев. Несколько дней эйфории после казни «тирана» закончились, уступив место суровым будням. Что самое важное – не столь «суровым», сколь «голодным». «Закон о максимуме», принятый якобинцами, при всех своих недостатках, ограничивал спекуляцию хлебом. Разумеется, действовал он далеко не идеально и далеко не автоматически. «Максимум» ограничивал рост, как цен, так и заработной платы рабочих. Естественно, буржуазия старалась выполнять его в последнем пункте, но никак не в первом. Тем не менее, якобинский террор служил достаточным стимулом для того, чтобы «максимум», хоть и «худо-бедно», но работал. Теперь, после Вандемьера, террор прекратился – и закон в своём первом пункте окончательно перестал работать. Цены на съестное взлетели на недосягаемую для простых рабочих высоту. Дальше-больше, в апреле 1795 г. вандемьерианский Конвент вообще отменил «максимум», как «подрывающий торговлю и сельское хозяйство». Кроме того, прекращение террора и падение Робеспьера (носившего, и заслуженно, прозвище «Неподкупный») привело к резкому всплеску коррупции. Собственно, она существовала и раньше, при терроре, так, бывали случаи, когда присланные на места комиссары Конвента брали взятки, чтобы отменить тому или иному лицу смертный приговор, а также, когда они наживались на реквизициях имущества «подозрительных». Но тогда они делали это «по-тихому», опасаясь «карающей длани» Робеспьера. Теперь, после его свержения (а среди вандемьерианцев были многие, вступившие в заговор именно для того, чтобы избежать наказания за подобные преступления) они могли делать это почти открыто, ничуть не стыдясь демонстрировать своё богатство на фоне нищеты рабочих предместий. Быть якобинцем (подлинным или мнимым) стало теперь просто опасно – по улицам Парижа ходили группы безукоризненно одетой «золотой молодёжи» (так называемые «мюскадены») и нападали на тех, кто, по их мнению, был сторонником «режима Робеспьера». Некоторых даже убивали. Лощёные «мюскадены» считали своими главными врагами рабочих Антуанского (революционеры опускали приставку «сент-») предместья. Рабочие, часами стоящие в очередях за баснословно дорогим (и при этом зачастую некачественным и в недостаточном количестве) хлебом с ненавистью глядящие на кичащуюся своим богатством буржуазию, с ностальгией вспоминали времена Робеспьера и всё более и более враждебно относились к санкционировавшему всё это «непотребство» Конвенту. Иногда эта классовая ненависть вырывалась наружу в виде голодных бунтов. Так было в Амьене, Руане и, наконец, в Париже. Так, 13 прериаля (1 июня 1795 г.) толпа рабочих (а в первую очередь – работниц), требовавших хлеба, захватила Конвент. У них, правда, не было вождя, и они не предпринимали никаких решительных действий. Ряд депутатов «Горы», ещё остававшихся в составе Конвента, выступили за то, чтобы удовлетворить требования народа. К вечеру толпа была рассеяна подошедшими к Конвенту подкреплениями Национальной гвардии и организованными отрядами «мюскаденов», им пришлось заплатить за это свободой – «вандемьерианское» большинство Конвента приняло решение об аресте депутатов, выступавших в этот день с речами.

Александр: Нда... Цесарство неохотно ввязалось в коалицию, в отличие от той же Швеции, а теперь всё бремя войны ляжет на него и на австрийцев. А если первая коалиция как и в РИ до 1797 года - то ещё 2 года. Но вот если с Тосканой тоже подписан мир, что делать Наполеону в Италии в следующем году? Каков оставшийся состав коалиции? Австрия, "Цесарство", Великобритания, американские роялисты - "железные участники". Спорно - Испания (в 1795 г. в РИ мир с Францией, затем союз), Пьемонт? Дания?

moscow_guest: Насчёт американских роялистов не всё так просто. Кроме далёкой метрополии у них есть ещё и собственные, близкие, американские проблемы.

Александр: Ну Реставрация Бурбонов там должна раньше произойти и они вообще де-юре признают Людовика XVII и XVIII. То есть граф Прованский поедет жить не к цесарю в Митаву (если Митава цесарская, потому что вроде там и шведы рядом, кажется не всё отвоевали в Прибалтике, если я помню), а поедет сразу в Луизиану в Новый Орлеан? Как португальский король уехал от Наполеона в Бразилию.

moscow_guest: Александр пишет: Ну Реставрация Бурбонов там должна раньше произойти и они вообще де-юре признают Людовика XVII и XVIII. То есть граф Прованский поедет жить не к цесарю в Митаву (если Митава цесарская, потому что вроде там и шведы рядом, кажется не всё отвоевали в Прибалтике, если я помню), а поедет сразу в Луизиану в Новый Орлеан? Как португальский король уехал от Наполеона в Бразилию. Именно так. На текущий (1795 г.) он ещё сам об этом не догадывается (в его голове Новая Франция пока что просто далёкая колония, а "весь мир" сосредоточен в Европе), но после поражения Первой коалиции его убедят, что всё совсем не так. Собственно, в Новой Франции не будет Реставрации, поскольку там не было не только Республики, но даже мыслей о ней.

moscow_guest: Роялисты, республиканцы и их проблемы (продолжение) Роялисты тем временем не бездействовали. Уже через несколько месяцев после падения якобинцев, в начале 1795 г. в Париже начал действовать тайный роялистский комитет. Целью его было установление во Франции режима конституционной монархии путём соглашения с правой частью Конвента. Комитет действовал при поддержке наследника трона графа Прованского, его брат же, граф Артуа, выступал против каких-либо соглашений, стремясь к восстановлению абсолютной монархии в её «чистом», дореволюционном виде. Тем не менее, комитет действовал, в частности убедив командующего вандейцами генерала Шаретта вступить с республиканцами в переговоры о перемирии. Перемирию, увы, не суждено было наступить. Понятно, что между республиканским генералом Лазаром Гошем и Шареттом доверия не было по определению. Но и среди самих вандейских генералов не было согласия между собой. Многие из них не желали подписывать соглашения, рассчитывая на прибытие подкреплений со стороны роялистов. В этой надежде поддерживали их тайные послания от адмирала Водрейля, где он обещал, что в самое ближайшее время в Вандее высадится роялистская армия, которая разобьёт республиканские войска. Этот план высадки Водрейль разрабатывал с самой весны. На фоне поражений войск коалиции этот десант представлялся последним средством переломить ход войны в свою пользу. Войска роялистов должны были установить контроль над Западом, чтобы потом перейти в наступление на Париж. При этом, правда, у адмирала возникли разногласия с его английскими союзниками. Водрейль стремился провести операцию самостоятельно, лорды Адмиралтейства же стремились подчинить его себе. Эта напряжённость (ставшая уже «традиционной» в отношениях французского адмирала со своими союзниками с Острова) привела к тому, что британцы почти полностью устранились от участия операции, ограничившись предоставлением королевскому флоту своих портов в Южной Англии и частичной помощью в покупке провианта. Вся тяжесть высадки легла, таким образом, на флот Водрейля. Надо отметить, что адмирал справился со своей задачей. Средства на высадку нашлись в Новой Франции – Ассамблея ещё в феврале проголосовала за новый чрезвычайный налог для ведения войны. К слову, налог хоть и был утверждён большинством голосов, но на этот раз не единогласно. Жители американского континента начали уже уставать от долгой войны далеко за океаном. Но, так или иначе, армия для десанта была собрана и снаряжена. Отлично показал себя королевский флот и в море. 17 июня республиканский флот, патрулировавший Бискайский залив, встретил флот Водрейля, прикрывавший высадку роялистов в Карнаке, близ полуострова Киберон. Республиканский адмирал Вилларе-Жуайёз, оценив ситуацию, понял, что его шансы против роялистов малы – во-первых, у Водрейля было превосходство в количестве (14 против 12), а во-вторых – силе огня. «Коммерс де Марсей» и «Ориент» были сильным аргументом против 118-пушечного флагмана Вилларе-Жуайёза. Роялисты преследовали республиканцев и настигли их 23 июня близ острова Бель-Иль. Там, близ его западной оконечности, произошла морская битва, принесшая адмиралу Водрейлю очередную победу. Результаты впечатляли – роялистам удалось захватить пять линейных кораблей республиканцев, а сам адмирал Вилларе-Жуайёз погиб в сражении. Не так радужно пошли события на суше. Во-первых, сразу же после высадки между шуанами и высадившимися роялистами начались разногласия. Роялисты – сторонники «старого режима» не желали признавать авторитета вождя местных шуанов Жозефа де Пюизе – бывшего жирондиста и конституционалиста. В результате этого часть армии направилась на захват блокирующего проход на полуостров Киберон форта, носившего громкое название «форт Санкюлот», а другая – выступила вглубь Бретани. Форт был взят, но разделение сил роялистов позволило генералу Гошу выиграть время, собрать силы и перейти в контрнаступление. В первых днях июля высадившаяся армия была вынуждена по узкому перешейку отступить на Киберон. Чтобы спасти положение, Водрейль высадил в помощь роялистскому десанту ещё два только что прибывших из Америки полка канадских стрелков. Но и это не помогло – прорвать линии генерала Гоша роялистам не удалось. Наоборот, Гош сам перешёл в атаку. 20 июля он отбил у роялистов форт Санкюлот, а на следующий день вынудил капитулировать тех роялистов, которые не успели эвакуироваться на кораблях Водрейля после падения форта. Та группа роялистов, что направилась вглубь Бретани, также, не достигнув никаких заметных успехов и потеряв в бою своего командира, перешла к партизанским действиям. Неспокойно было и в самом Париже. После подавления прериальского восстания положение дел не улучшилось – ни со снабжением, ни со спекуляцией. Рабочие предместья по-прежнему голодали. Хоть правительственная, «вандемьерианская» пресса писала лицемерные статьи, прославлявшие «стоическое спокойствие, с которым рабочие переносят голод и недостачу», в Антуанском и Марсельском предместьях зрел новый взрыв. Но на этот раз Конвент его ждал – к столице были подтянуты войска, освободившиеся после заключения мира на Северо-Востоке. Но, разумеется, никто точно не знал момента начала нового выступления рабочих, даже они сами. Повод к восстанию оказался самым что ни на есть незначительным. 2 термидора (20 июля) в одной из очередей за хлебом произошла ссора между стоявшими там женщинами и булочником, выдававшим сильно заниженные, по сравнению с обычными, порции хлеба. Потом женщины разгромили булочную, волнения перекинулись на весь квартал. Кто-то ударил в набат, колонны агрессивно настроенных рабочих двинулись на Конвент. Вовремя узнав от полицейских осведомителей о начавшихся волнениях, председатель Конвента Теодор Вернье отправил курьеров к командующему Внутренней армией генералу Мену. В ожидании подкреплений Конвент был пока что сдан на свои собственные силы и силы своих постоянных комитетов. Толпа ворвалась в Конвент, одного из депутатов, пробовавших остановить её на пороге зала заседаний, убили и потом долго носили его голову на пике. Ряд депутатов (из бывшей «Горы») пыталось воспользоваться термидорским восстанием для того, чтобы переломить ситуацию в свою пользу, чтобы добиться прекращения наступившей после Вандемьера реакции, большего представительства народа и улучшения продовольственной ситуации. Тем не менее, им не удалось возглавить восставших «термидорианцев» – для ворвавшихся в Конвент рабочих все депутаты были «на одно лицо» и одинаково враждебны. Тем не менее, престиж Конвента, как общенационального учреждения, был ещё достаточно высок, чтобы повстанцы не разгромили его целиком. Кроме того, выступление в термидоре, как и в прериале, было стихийным, не имело общего руководства и не имело конкретных целей. Главным лозунгом было: «Хлеба и конституции I года». Вернье тянул время, ожидая подхода войск. Официальной версией, распространяемых в армии, была следующая: якобинцы объединились с роялистами, в то время как последние пытаются захватить Северо-Запад, первые разжигают пламя восстания в столице. Версия была, если не сказать большего, «притянута за уши», но для «синих» солдат и офицеров упоминание «роялистов» в числе тех врагов, с которыми они должны были встретиться в Париже, было достаточным основанием для того, чтобы сохранить верность Конвенту, несмотря на всю его непопулярность. А что касается парижской буржуазии, то она была готова выступить против восстания рабочих всегда, в любой момент, так что именно отряды Национальной Гвардии «богатых» парижских секций составили в термидоре главную ударную силу «вандемьерианского» Конвента. К вечеру 2 термидора они выгнали рабочих из Конвента и взяли его под защиту. Остатки депутатов «Горы» (так называемая «Вершина») были арестованы здесь же, в зале заседания. В течение двух следующих дней Конвент собирал свои силы в центральных кварталах города. На третий день, 5 термидора (23 июля) войска, Национальная Гвардия и отряды «мюскаденов» двинулись вглубь Антуанского предместья, чтобы разоружить рабочих и арестовать «зачинщиков роялистско-якобинского бунта». Перевес сил был на стороне правительства, карательная операция против парижского пролетариата удались. В последовавших «термидорских казнях» погибло несколько десятков человек, в т.ч. последние депутаты «Вершины». Несмотря на то, что официально в подстрекательстве к восстанию обвинялись, в том числе и роялисты, основные репрессии были направлены не на них (тайных роялистов было достаточное число среди как буржуазии, так и «мюскаденов» – главной опоре правительства в термидоре), а на якобинцев и сочувствовавших им рабочие предместья. Несколько рабочих были казнены по обвинению в соучастии в убийстве депутата, хотя самого убийцу так и не нашли и даже не выяснили точно его имени. Так или иначе, оба выступления (т.е.киберонская экспедиция и термидорское восстание) закончились победой правительства. Оно воспользовалось этим для того, чтобы принять новую конституцию, предназначенную заменить пресловутую «конституцию I года», восстановления которой требовали термидорские повстанцы. Согласно новой конституции (утверждённой в октябре 1795 г.) исполнительная и законодательная власть разделялись. За осуществление первой отвечала Исполнительная Директория из пяти человек, за вторую – Совет Пятисот, предлагавший законы, и Совет Старейшин, утверждавший их. Две трети членов новых законодательных органов должны были быть избраны из числа членов Конвента. Новая конституция должна была быть утверждена в первичных собраниях граждан. Тем временем война с контрреволюционной коалицией (в которой, после выхода Швеции и Испании главную роль играли Великобритания, Австрия и Цесарство) продолжалась, хотя и без особых успехов. Французы предприняли наступление вглубь западной Германии, но были вынуждены отступить под натиском польско-австрийских войск. Фронт в основном стабилизировался на Рейне. В Италии французам также сопутствовали некоторые успехи, не имевшие, однако, решающего значения в борьбе с Австрией и Пьемонтом. К концу года обе стороны были чересчур истощены, чтобы продолжать войну и заключили в декабре 1795 г. перемирие. А в Париже с утверждение новой конституции столкнулось с изрядными трудностями. Явка граждан, которые должны были голосовать за декреты о «двух третях», была мизерной. Тем не менее, депутаты Конвента объявили их утверждёнными. Это вызвало недовольство – на этот раз уже не «рабочих», а «буржуазных» секций. 3 декабря 1795 г. (12 фримера IV года Республики) они, а также примкнувшие к ним «мюскадены» и откровенные роялисты с белыми знамёнами открыто выступили против «узурпировавшего власть» Конвента. Генерал Мену, столь решительно действовавший против рабочих, не спешил демонстрировать аналогичную решительность в отношении буржуазии и роялистов. Теперь (по сравнению с событиями термидора) роли переменились – союзники Конвента стали его врагами, а враги – союзниками. Конвент постановил выпустить из тюрем арестованных в термидоре повстанцев и сформировать из Антуанских рабочих «батальон патриотов». Тем не менее, силы мятежников превышали силы Конвента в несколько раз. Проблема была и с командованием правительственными силами. Проявивший то ли слабость, то ли измену Мену был отстранён от командования и арестован. Войсками Конвента командовал депутат Поль Баррас, одни из важнейших участников вандемьерского переворота. Но он был, в конечном счёте, гражданским, и нуждался в профессиональном военном в качестве заместителя такого военного надо было найти немедленно, до того, как повстанцы пойдут на штурм Конвента. Рассматривалось несколько кандидатур генералов, в частности генералы Гийом Брюн и Наполеон Бонапарт, сделавшие карьеру во время революционных войн. Окончательный выбор Барраса, поддержанный Комитетом Общественного Спасения, пал на Бонапарта, героя Тулона, находящегося не у дел. Для Барраса и всего Конвента он оказался самым правильным выбором – в отличие от отстранённого Мену корсиканец Бонапарт действовал против мятежников со всей решительностью, такой, как если бы он находился на поле боя. Немногочисленность сил Конвента он компенсировал превосходством в артиллерии, вовремя захватив стоящие в стороне от основных событий артиллерийские орудия. Картечь остановила атаку повстанцев. Несмотря на их превосходство в силах, они были деморализованы (войска Конвента одержали победу и в других районах Парижа) и разбежались. Следствие по делу о мятеже (в отличие от термидора) велось вяло, казней не было, многие его участники даже не скрывались. Штаб Национальной Гвардии и организации «мюскаденов» были распущены. Республика снова победила, роялисты потерпели очередное поражение.

moscow_guest: Роялисты, республиканцы и их проблемы (окончание) Обе стороны конфликта намеревались использовать перемирие для того, чтобы подготовиться к предстоящему весной наступлению на противника. Теперь оставалось только два фронта – на Рейне и в Италии. Испания вышла из войны, а вандейские повстанцы после катастрофы при Кибероне были более неспособны к серьёзным военным операциям. На море господствовали флоты англичан и роялистов, но на суше доминация принадлежала, однозначно, «синим». Кроме того, отношения между британским Адмиралтейством и адмиралом Водрейлем балансировали на грани разрыва. Для Водрейля война с «синими» была именно войной с «синими», с мятежниками, с бунтовщиками против «его» короля. Для Сент-Джеймсского кабинета это была война с Францией как таковой, где генеральная победа французских роялистов и восстановление сильного Французского Королевства было ничуть не более предпочтительна, чем генеральная победа республиканцев и образование сильной Французской Республики. Целью британцев было ослабление Франции, целью Водрейля – её усиление, и только наличие общего врага – Республики, как-то сплачивало двоих партнёров, в другой ситуации с удовольствием вступивших бы в схватку друг с другом. Водрейлем были также недовольны и при дворе Людовика XVIII (теперь, после смерти в июне 1795 г. своего племянника, юного некоронованного короля Людовика XVII, граф Прованский был признан всеми фракциями роялистов в качестве монарха), особенно его брат, ультраконсервативный граф Артуа, считавший, что Водрейль, опираясь на силу своего флота (по «качеству» моряков не уступавшего британскому) и поддержку «индейцев» (как называли за глаза всех франкоамериканцев не только республиканцы, но и европейские роялисты) стремится «оттереть» его самого от влияния на брата. Но интриги графа Артуа против канадского адмирала не достигали своей цели. За Водрейля горой стояла ассамблея Новой Франции – именно потому, что тамошние «сеньоры» видели в нём важнейшего проводника своего влияния при короле Людовике. Средства же устранить влияние заокеанской Ассамблеи у Артуа не было – армия роялистов содержалась, в значительной степени (больше, чем наполовину) на выделяемые Ассамблеей (т.е. североамериканскими «сеньорами» и буржуазией) средства. Другая часть роялистских войск содержалась за счёт субсидий дружественных европейских монархов. В последнее время, правда, Ассамблея выделяла деньги на «крестовый поход в Европу» всё более и более экономно, как и всё более осторожно отправляла новые «контингенты» на войну с «якобинцами» (большинство роялистов, тем более заокеанских, не делало особых различий между якобинцами, вандемьерианцами, санкюлотами, «мюскаденами» и прочими «исчадиями ада»). Всё больше и больше депутатов Ассамблеи видело всё меньше и меньше смысла в огромных тратах на войну где-то очень далеко, в стране, которую большинство из них никогда в жизни не видело (и видеть особо не собиралось). Воля короля и его священные права – это, конечно, хорошо, но уж очень дорого. Тем более что в тех же самые деньги и тех же самых войсках ощущалась всё большая и большая необходимость здесь же, в Новой Франции, отношения которой с Соединёнными Штатами Америки ухудшались со дня на день. Как уже упоминалось, после окончания Войны за Независимость США стали, по факту, протекторатом Французского Королевства. Их первый президент занял своё кресло, в первую очередь, благодаря французскому ультиматуму. Но став президентом, Бенджамин Франклин отнюдь не стал безвольным проводником интересов двора в Версале. Даже наоборот, отлично разбираясь во внутренних хитросплетениях взаимоотношений версальских аристократов, он успешно играл на противоречиях в отношениях между различными французскими министрами, в целях усиления США. Одним из знаменательных деяний Франклина стало строительство новой столицы государства на территории провозглашённого Конгрессом Округа Колумбия, независимого от властей штатов. По периметру будущего города на берегу реки Потомак было выложено 40 больших камней. Пока шло строительство, резиденция Франклина располагалась в Филадельфии, хотя он неоднократно посещал будущую столицу, контролируя ход строительных работ. После того, как Франклин, завоевавший, несмотря на свою изначальную «профранцузскость», огромный авторитет среди своих сограждан ушёл в отставку и вскоре в 1790 г.) скончался, Конгресс принял решение назвать новую столицу в его честь. Соответственно, официальной столицей Соединённых Штатов Америки стал «Франклин, округ Колумбия» или, в сокращении, «Franklin, D.C.». Пока же во Франклине шло полным ходом строительство правительственных зданий, резиденция второго президента Джорджа Вашингтона (бывшего главнокомандующего во время Войны за Независимость) располагалась в Нью-Йорке. После паления Бастилии (пришедшейся как раз на период предвыборной кампании генерала Вашингтона) взаимоотношения между «протектором» и «вассалом» коренным образом изменились. Для «янки» (так поточно называли изначально жителей севера Новой Англии, но франкоамериканцы распространили это прозвище на всех граждан США) стало ясно, что «лягушатники» (как, в свою очередь, называли французов из-за их гастрономических пристрастий) уже не те, что прежде. Стало ясно, что французы, занятые своей революцией, всё более и более радикальной, не могут позволить себе на посылку значительных военных контингентов за океан, для поддержки своих интересов там. А, соответственно, изменилось и отношение граждан США к своим западным соседям. Если до революции власти штатов, опасаясь довести до конфликта с Францией, сами сдерживали своих граждан от переселения на Запад, на «бесхозные» (с точки зрения местных фермеров) земли, то теперь, когда эпоха «французской доминации», как было очевидно, ушла в прошлое, они перестали контролировать миграционные потоки. Теперь губернаторы штатов могли вздохнуть с облегчением – безземельные фермеры перестали устраивать беспорядки «у себя» и перестали представлять отныне головную боль. Но для властей Границы, для её Интенданта, бессменного и незаменимого Пьера-Огюста Шуто, они представляли «головную боль» страшную и невыносимую. Восточные территории Границы были наводнены огромным количеством «чужих» («les étrangers»), ни во что не ставивших законы «пернатых» («the featheries»), как называли мигранты из США «Стражей Границы» из-за их богато оперённых головных уборов, и постоянно вступавших в стычки, в том числе вооружённые, со «Стражами». Если бы всё шло, «как обычно», Интендант мог бы просто направить против подобных бунтовщиков регулярные войска, королевский посол представил бы Президенту США ноту протеста, а королевский флот заблокировал бы несколько атлантических портов, после чего устрашённые «янки» сами отозвали бы своих людей домой. В нынешних условиях на такой комфорт рассчитывать не приходилось. Армия в «метрополии» подняла мятеж и стала главным врагом, с ней сражалась в Европе добрая половина с лишним войск Новой Франции, там же находился флот адмирала Водрейля (слава Богу, хотя бы с ним всё было в порядке), а нового короля в его нынешнем положении американские колонии волновали в последнюю очередь. Соответственно, Шуто и его людям приходилось рассчитывать только на собственные ограниченные силы. Именно поэтому, средства от новых налогов, утверждённых Ассамблеей, шли не только и не столько в Европу, сколько всё в большей степени – на оборону собственных границ, а в письмах Водрейлю Шуто всячески предостерегал адмирала от «рискованных предприятий, могущих погубить флот, жизненно необходимый для нужд Новой Франции». К слову, некоторые «сеньоры» выходили из положения с наплывом «чужих» по-простому, сдавая фермерам в аренду «де-юре» принадлежащие им и «де-факто» захваченные «чужими» земли, что позволяло «сеньорам» получать дополнительные доходы, а пришлым фермерам – легализоваться в «стране лягушатников». Нет даже смысла говорить, что Интендант был от такой практики совершенно не в восторге – она, фактически, приводила к размыванию его собственной власти на Границе, а также – к всё более заметному дрейфу в сторону феодальной раздробленности страны. Эти его чувства разделяло вместе с интендантом (в меньшей степени – с губернаторами Канады и Луизианы, куда миграция «чужих» была незначительна) большинство Ассамблеи. А это уже не нравилось графу Артуа, для которого Новая Франция была не более чем далёкой колонией, интересы которой вовсе не обязательно принимать во внимание. Итак, новый 1796 г. застал роялистов «на распутье» – положение дел заставляло их всерьёз задуматься над выбором, где именно лежит «их страна»: во Франции или в Америке. Чтобы выбрать первый вариант, следовало разбить «якобинцев», выбор же второго предполагал прекращение противоборства с ними. Пока ещё сохранялась надежда на победу контрреволюционной коалиции, король Людовик XVIII мог ещё позволить себе «сидеть на двух стульях». Но коалиция обязана была победить – и победить как можно быстрее. Тем временем перемирие на обоих фронтах близилось к концу. У союзников были следующие планы: Костюшко атакует французов под Триром, переходит Мозель, далее занимает Люксембург и в случае успеха развивает наступление дальше вглубь Франции. Австрийцы эрцгерцога Карла (брата императора Франца) возвращает Бельгию, фельдмаршал Вурмзер – переходит Рейн, а генерал Больё – отбрасывает Итальянскую армию французов за реку Вар, занимает Ниццу и переносит военные действия на территорию Франции. В свою очередь, командование «синих» также планировало начать год с решительного наступления. Согласно плану директора (одного из пяти членов только что созданной Директории) Лазара Карно (уже прозванного «Организатором победы») главный удар должны были нанести армии генералов Моро и Журдана на Рейне с перспективой занятия Вены. Вспомогательный удар по армии Больё должна была нанести Итальянская армия. В лучшем случае она должна была захватить Ломбардию и Пьемонт, а в худшем – связать Больё и не дать тому перебросить войска против рейнских армий. «Итальянская» часть плана была разработана при участии командующего Внутренней Армией генерала Бонапарта, того самого, что подавил роялистское восстание в Париже. Полученным им прозвищем «генерал Фример» Бонапарт, естественно, не особенно гордился и горел желанием проявить себя на поле битвы с реальным неприятелем, а не только со «своим» парижанами. Учитывая активное участие Бонапарта в разработке плана, Карно предложил именно его в качестве нового командующего Итальянской армией вместо генерала Шерера. Решение поддержал другой директор, Баррас (тот, что поручил Бонапарту командовать войсками во фримере). Прочие директора утвердили это решение. В первой половине апреля новый командующий (успевший к тому времени жениться) отбыл к месту назначения в Ниццу. Вообще-то Карно и Баррас не собирались так спешить с назначением, но развитие событий опередило их – 10 апреля Больё перешёл-таки в наступление. Его пьемонтские союзники нанесли французам поражение при Монтенотте, а он сам – при Савоне. Следствием этих поражений стало для французов разделение их войск на две части, соединение которых между собой было теперь невозможным. Новому командующему предстояло найти немедленный выход из сложившегося положения.

moscow_guest: Итальянский поход Положение Итальянской армии оказалось, что называется, «швах». Два поражения подряд пошатнули мораль армии, и без того невысокую вследствие ставших уже регулярными задержек с выплатой жалования. По воспоминаниям современников, французские солдаты больше напоминали толпу оборванцев, чем регулярное войско. Для удержания её «в рамках» и недопущения окончательного развала прибывший в Ниццу Бонапарт принимал самые решительные меры, которые выражались в массовых расстрелах дезертиров и паникёров. Важную роль также сыграла позиция командовавшего при Монтенотте генерала Серюрье, который (аналогичными же средствами) пресёк возникшие после поражения его сил панические настроения и умело организовал отступление вверенных ему войск. Отступать, впрочем, пришлось не только ему. Поражение при Савоне вынудило французов отходить к Альбенге. Больё осторожно продвигался вслед за французами, сдерживаемый арьергардом генерала Червони. Исключительно важным фактором для дальнейшего развития событий оказались действия (точнее – бездействие) пьемонтцев генерала Колли, который, одержав победу над Серюрье при Монтенотте, не стал преследовать его, предпочтя остаться на месте и дожидаться подкреплений из Турина. Вследствие этого между действиями Больё и его пьемонтских союзников возникла несогласованность, которой и воспользовался Бонапарт. 18 апреля он дал оборонительное сражение неподалёку от Альбенги. Когда австрийцы в ходе битвы вынудили (как им казалось) французов отступить, они вышли на перекрёсток, где к приморскому тракту примыкает дорога, ведущая от Миллезимо. Именно по этой дороге отступала (а теперь, по факту, наступала) от Монтенотте дивизия Серюрье. Самоуверенность командования пьемонтцев, посчитавших эту дивизию окончательно «выведенной из игры» и то ли доверчивость, то ли забывчивость австрийского штаба, не убедившегося в достоверности этих донесений, сыграла с наступавшим вдоль моря австрийским генералом Аржанто злую шутку – в тот самый момент, когда тот уже был искренне убеждён в разгроме французов, в тылу у него оказалась целая дивизия противника. Убедившись, что Серюрье (с которым Бонапарт согласовал план действий заранее) перешёл в атаку, сам французский командующий лично повёл свои войска вперёд. Оказавшись «между молотом и наковальней», Аржанто под угрозой полного уничтожения сдался в плен. Победа при Альбенге вернула французам свободу действий – теперь Бонапарт сам мог выбрать себе следующего «мальчика для битья». Не менее важным оказалась поправка морального духа армии – теперь солдаты видели, что они могут реально бить австрийских генералов. Кроме того, все отметили личную храбрость самого генерала Бонапарта, который шёл в первых рядах своих войск со знаменем в руках. Рядом с Бонапартом был ранен его адъютант Жан-Батист Мюирон, сам же генерал не получил ни царапины. Итак, наступление Больё провалилось самым решительным образом. Теперь Бонапарт поставил себе целью вывести из войны Пьемонтское Королевство. Для этого он сосредоточил все силы против генерала Колли. В качестве «промежуточного приза» он разбил при Миллезимо действовавшего вместе с Колли австрийца Проверу. Это произошло на следующий день после Альбенги – 19 апреля Провера, только что узнавший о гибели войск Аржанто, обнаружил под ударом свою собственную дивизию. Результат оказался полностью идентичным – Провера сдался французам. Судьба армии Колли решилась позже. 20 апреля битва при Чева закончилась для войск Республики победой. Колли отступил, но это ему не помогло – 26 апреля 1796 г. он проиграл битву при Мондови и уже через неделю, 3 мая, подписал с Бонапартом перемирие. Ещё через две недели, 17 мая между Французской Республикой в лице генерала Бонапарта и Сардинским Королевством в лице всё того же Колли был подписан мир. Теперь Пьемонт из вражеской территории стал для французов спокойным тылом, кроме того, с правом прохода по его территории, а правительство Его Величества Виктора-Амадея III обязывалась снабжать армию Республики – за собственный, разумеется, счёт. Города Кунео, Чева, Алессандрия и Тортона отходили Франции. Пьемонт, бывший когда-то центром роялистской эмиграции, стал смиренным союзником Республики. Результатом майского наступления Бонапарта стало отступление некогда грозного Больё в Тироль. Французская армия осадила сильную крепость Мантую. В течение июня-июла французы «обустраивались» на завоёванных территориях. В свою очередь австрийский гофкригсрат был вынужден изменить свои планы. Теперь фельдмаршал Вурмзер, вместо форсирования Рейна был направлен на помощь Италии, где должен был заменить неудачливого Больё. Фельдмаршал начал свою деятельность с деблокады Мантуи. Но действовал он не лучшим образом, разделив свои силы озером Гарда. Это дало возможность французскому генералу, отказавшемуся на время от осады Мантуи, разбить его по частям – вначале 7 августа дивизию Кваждановича, а на следующий день – самого Вурмзера. После того, как австрийцы были вновь отброшены, Бонапарт вернулся к осаде злополучной крепости. Бонапарт, имея приказ Директории о наступлении в Тироль, выступил на Тренто. В свою очередь, Вурмзер, намереваясь разбить-таки упрямого корсиканца, также перешёл в наступление. Однако в итоге Бонапарт оказался у Вурмзера в тылу, чем лишил его возможности отступить, так что тому не оставалось ничего, кроме как соединиться с гарнизоном Мантуи, что он и сделал 18 сентября после неудачной попытки удержать позиции на подступах к городу. Второе наступление австрийцев, вместо успеха, привело к необходимости организации третьего, поскольку в спасении теперь нуждался не только гарнизон Мантуи, но и его неудавшийся спаситель. Естественно, в таком положении не могло быть и речи об изначально запланированном наступлении на Рейне, где, впрочем Моро и Журдан вполне успешно противодействовали австрийцам и полякам. Попытки эрцгерцога Карла вернуть Бельгию оказались столь же безуспешны, сколь и попытки генерала Костюшко перейти Мозель. Последний был разбит под Триром и вынужден отойти, что называется «не солоно хлебавши», вследствие чего войско Цесарства Многих Народов оказалось надолго выключено из боевых действий. Сам же не показавший особых успехов Костюшко был отозван со своего поста и заменён на генерала дивизии графа Антония Хортицкого. Само это назначение являлось ударом по позиции гетмана Ксаверия Браницкого, желавшего, чтобы польским главнокомандующим стал уже заслуживший в многочисленных битвах репутацию «непобедимого» его старый протеже Александр Суворов. Цесарь Александр, однако, был к этому времени уже тяжело болен и практически устранился о государственных дел, а большинство вельмож при киевском дворе было со ставшим к этому времени гетманом Суворовым не в лучших отношениях из-за того, что язык «генерала последнего шанса» отнюдь не стал к старости менее острым. К слову, непобедимый гетман прокомментировал сложившуюся из-за болезни монарха ситуацию достаточно коротко и ясно. «Кот уснул – мыши в пляс», заявил он во всеуслышание на приёме в Мариинском дворце, ничуть не стесняясь присутствием самых высших сановников и дипломатов. Итак, на выручку Вурмзеру двинулась армия фельдмаршала Альвинци. Его армия была многочисленнее армии Бонапарта, и тому приходилось отступать. Попытки контратак, как 9 ноября при Бассано и 15 ноября при Кальдиеро, не приносили решающего успеха. Во время последнего был снова ранен уже вернувшийся в строй после предыдущего ранения Мюирон. «Вам последнее время не везёт, Мюирон», – сказал Бонапарт, провожая своего верного адъютанта в тыл, – «Это определённо к счастью». Ранение при Кальдиеро не позволило Мюирону принять участие в кровопролитной атаке на мост близ Арколе 18 ноября, где люди вокруг Бонапарта (снова шедшего впереди своих солдат) падали как мухи под залпами австрийской картечи, так что, возможно, корсиканец (получивший в армии прозвище «Маленький Капрал») был не так уж и неправ в этом своём парадоксальном высказывании. Наконец, после битвы при Риволи (24 ноября), где были разбиты крупные силы генерала Давидовича, Альвинци был вынужден отказаться от дальнейших попыток помощи Вурмзеру и отступил на север. Тем не менее, в Вене требовали возобновить наступление. Австрийский фельдмаршал, получив подкрепления, выступил и дошёл всё до того же Риволи, где 17 января 1797 г. был разбит Бонапартом так же, как за два месяца до этого был разбит его генерал. Разгром главных сил австрийцев позволил французам заняться, наконец-то, Мантуей вплотную. Новая попытка австрийцев прорваться через линии осаждающих к городу закончилась капитуляцией «деблокирующих» сил. Альвинци, между тем, был вынужден отступать обратно в Тироль. Французы заняли Тренто, а 5 февраля, поняв безнадёжность своего положения, Вурмзер сдал Мантую Бонапарту. Теперь, когда у последнего были развязаны руки, он предпринял решительные действия для «контроля территории». 22 февраля он принудил к капитуляции Папу Римского, заставив его уплатить огромный выкуп в золоте, а затем вторгся в пределы собственно Австрии – в Каринтию, где возглавивший австрийцев несостоявшийся «завоеватель Бельгии» эрцгерцог Карл предложил «Маленькому Капралу» заключить перемирие. Тот, решив не искушать далее судьбу, согласился, несмотря на прямой приказ Директории продолжать наступление на Вену. Учитывая, что Рейнской и Рейнско-Мозельской армиям так и не удалось добиться решающего успеха, это решение было исключительно разумным. 21 апреля 1797 г. в замке Леобен были подписаны предварительные условия мира между Французской Республикой и Австрийской Империей. Боевые действия между Высокими Договаривающимися Сторонами прекратились. Вместе с тем значительные изменения происходили и на востоке Европы. 17 декабря 1796 года в Киеве после тяжёлой и продолжительной болезни в возрасте 59 лет скончался Цесарь Многих Народов Александр Собесский. Сеймовые послы, вельможи и иностранные дипломаты внимательно приглядывались к происходящим в Цесарстве переменам.

Александр: Пока ещё ни слова не было про семью от саксонской принцессы и про наследника и про положение придворных группировок на момент смерти.

moscow_guest: Естественно, будет. Сегодня вечером выложу "подведение итогов" правления Александра Первого. Но в общем, "шикарная жизнь" для подданных Е.Ц.М. (Его Цесарской Милости) закончилась, и наполеоновские войны подарком для них не станут.

Александр: Судя по всему шведский инициатор коалиции Фредрик-Вальдемар (как аналог прусского Фридриха-Вильгельма II) также должен вскоре (1797) покинуть этот бренный мир. Ранее вроде обещалось, что и королева Луиза будет играть значительную роль. Интересна также АИ судьба Понятовского (+ 1798), Софии (+ 1796), её сына от первого брака Пауля (+ 1801), ну и бранденбургских наследников.

Александр: Правда Пауль Ольденбургский a.k.a. Павел I может прожить гораздо дольше 1801 года... нет никаких обстоятельств, для такой ранней смерти.

moscow_guest: Александр пишет: ну и бранденбургских наследников Один из них будет ну ОЧЕНЬ знаменит.

moscow_guest: Что-то кончилось, что-то начинается Смерть Александра I стала для Цесарства Концом Эпохи (именно так, с большой буквы). Польское общество всеми фибрами своей души (насколько, конечно, понятие «душа» применимо к обществу в целом), всеми порами своей кожи (при том же допущении, естественно) чувствовало, что нечто уходит и уходит безвозвратно. Уходило то, что в первом приближении можно было определить, как «уверенность в завтрашнем дне». Каждый в широком смысле «поляк» – от титулованного аристократа до последнего нищего, рождался, проживал свою жизнь (хорошо или плохо – другой вопрос) и умирал, ощущая присутствие над собой высшей власти (здесь, наоборот – с маленькой буквы, ибо право на большую в подобном контексте принадлежит исключительно Господу Богу). Эта «высшая земная власть» персонифицировалась в его (этого «усреднённого поляка») сознании в виде «Светлейшего Пана, Его Величества Цесаря Многих Народов». Монарх был в его глазах скалой, опорой, крепостью, верховным вождём и великим мудрецом. На него полагались, на него надеялись, на него уповали, за него сражались и умирали. Может показаться парадоксальным, но наличие представительских институтов, как сеймы и сеймики, ограничивавших власть цесарей, никоим образом не подрывало основ этого «народного монархизма». В массовом сознании они воплощали организованную структуру для выражения того самого «vox populi – vox Dei» (глас народа – глас Божий), прислушиваться к которому не только могут, но и обязаны Помазанники Божьи. Такая идеология была свойственна не только низам (им, понятно, в большей мере), но и послам Цесарского Сейма и высшим сановникам. Те, хоть и неоднократно имели возможность убедиться во вполне человеческой природе своих монархов, не могли не заметить, что без авторитета своего Светлейшего Пана, разрешавшего противоречия между ними (насколько хорошо – другой вопрос) их деятельность была бы «в разы», если не «на порядок» менее эффективной и успешной. Многие старики ещё прекрасно помнили «золотую вольность», когда чистое «сеймовладство» привело огромную страну в состояние полного хаоса и разложения, что служило (в первую очередь для них – очевидцев) великолепным «отрицательным примером». Таким образом личность цесаря сплачивала польское общество с самых низов до самых верхов. Этому в значительной степени способствовали и личные качества «Великих Цесарей», как стали называть (правда, уже позже) первых четверых властителей «Польской Империи» – от Ивана I Ягеллона – «Основателя» до Александра I Собесского – «Благословенного». «Великие» монархи успешно избегали конфликтов с послами, умея, вместе с тем, в случае необходимости «провести» нужную себе сеймовую «конституцию», не прибегая к открытому нарушению закона. Случаи же открытого противостояния Сейма и цесаря были исключительно редки. Собственно, здесь вообще неуместно употребление множественного числа, поскольку такой случай был единственным – пресловутая «золотая вольность» во время малолетства Александра в период 1737-1753 гг. Как известно, молодому «Благословенному» вполне удалось поставить здесь на своём, совершив (опять же – при полной поддержке жителей Киева) «Стальную Революцию» и восстановив традиционный «баланс власти». В плане хозяйственном «времена Александра» после подавления «садовников» – почти что непрерывный (говоря современным языком) «экономический бум», рост промышленности в Великом Княжестве Русском, в Москворуссии, в Новгороде и в Сибири, рост сельского хозяйства в ВКР и Литве, рост торговли, в том числе морской на базе опять же растущего торгового флота Цесарства на Чёрном, Белом и Балтийском морях. Росту торговых оборотов способствовало также строительство канала между Днепром и Бугом, соединившего приток Припяти Пину и приток Буга Мухавец. Построенный в период 1765-1775 гг. канал быстро стал главной водной «артерией» Цесарства Многих Народов, сделав возможным (по крайней мере в теории) водный путь из Балтийского моря в Чёрное, из Гданьска в Квиринов. В реальности, правда, оставалась проблема порогов на Днепре, для решения которой в конце правления Александра были начаты разработки планов строительства канала, шедшего параллельно течению Днепра в обход порогов, но последующие политические события привели к тому, что этот проект был надолго заброшен. Тем не менее, Цесарский Канал (так его назвали после того, как Александр со свитой первым проплыл по нему на празднично украшенном судне) успешно функционировал, и прямой транспорт товаров из Гданьска в Киев сделался к концу правления «благословенного» цесаря обыденностью и рутиной. Разумеется, при всех политических и организационных талантах Александра I не все проблемы Цесарства были решены «на 100%». Из оставшихся в «подвешенном» состоянии дел, следует отметить два: «украинский вопрос» и крепостное право. После победы Браницкого над гетманом Максимом Перебийносом в 1773 г. и ликвидации там гетманства, не всё, однако, шло гладко. Действительно, «Пане Коханку» и его преемникам удалось теми или иными средствами умиротворить её, но остатки войск мятежного гетмана ушли на восток, в Кабарду и низовья Терека, где продолжали жить по-своему. К ним перебежало изрядное число недовольных «сгубою вольности» украинцев из «Цесарщины», а также беглых крепостных из Москворуссии и, частью, Сибири. К Перебийносу присоединились также местные осетины, так что под властью гетмана оказалось достаточно людей, чтобы создать там фактически находящееся вне цесарской власти государство, разумеется, с прежним названием «Украина». В историографии этот период именуется «эпохой двух Украин». Украинцы Перебийноса периодически совершали набеги на «Цесарщину», а власти «Цесарщины», в свою очередь, организовывали походы на «Гетманщину». Это отнимало и у тех и у других немало сил, но приводило не столько к уничтожению противника, сколько к взаимному истощению. Соответственно, когда в 1780 г. старый Максим кончался, а его преемником был избран его сын Павло, стороны договорились о чём-то вроде перемирия. Ни одна из сторон не отказывалась от претензий на земли другой, но до поры до времени сохраняли мир и даже какую-никакую тогровлю. Павло Перебийнос установил также сношения (де-факто, не де-юре) с Персией, наладив торговлю с принадлежавшим ей Дербентом, а также с некоторыми владетелями в Дагестане. Правда, полным миром «Гетманщине» насладиться не удалось, ибо она, силой вещей, вступила в конфликт с чеченцами, в частности, со сторонниками «газавата» (священной войны против «неверных») во главе с шейхом Мансуром. У чеченцев, впрочем, не было достаточных для победы над украинцами сил, так что война превратилась в «динамическое равновесие» набегов одних и контрнабегов других. Постепенно украинцам удалось обеспечить себе перевес в этом противостоянии. После гибели шейха Мансура в одной из битв, активность чеченцев упала, и между Чечнёй и Гетманской Украиной установился хрупкий мир. Так или иначе, фактически независимая Восточная Украина оставалась для Цесарства бельмом на глазу, с которым оно, правда, ничего не могло сделать. Так же оказалось сильнее цесаря Александра и крепостное право («poddaństwo»). Наоборот, за время его правления оно только усилилось, превратившись, по факту, в рабовладение в его самой худшей форме. Просвещённый монарх понимал, что «нехорошо есть, когда одни подданные Наши владеют другими подданными нашими, как некоею скотиною» (цитата из его доверительного письма своему другу Каролю Радзивиллу «Пане Коханку»), но искоренение этого очевидного зла было выше его сил – именно в силу наличия представительных сеймов и сеймиков. Ещё в 1692 г. цесарский Сейм принял закон, позволявший владеть крепостными купцам, а за прошедший с тех пор век с лишним это право распространилось на все «свободные» сословия, которые, раз получив его, отнюдь не были готовы с ним расстаться. Настаивали на сохранении крепостного права, хоть и по разным причинам, шляхта (и вообще землевладельцы) – потому что именно труд крепостных обеспечивал обработку их полей, особенно тех, что были ориентированы на экспорт, промышленная буржуазия – поскольку это позволяло максимально эксплуатировать принадлежавших им рабочих, не опасаясь, что те уйдут к предложившему лучшие условия конкуренту, прочие – потому что это было попросту престижно, ведь всякое знакомство с новым человеком начиналось с вопроса «а сколько у него душ?». «Nec Hercules contra plures» («И Геркулес никто против множества») – только и мог сказать Александр Собесский, вынужденно подписывая очередную «конституцию», то разрешавшую при продаже крепостных разделять семьи, то запрещавшую крепостным жаловаться на своих хозяев. Осуждение «рабства» было пока что уделом прогрессивных публицистов, которых, однако, всё чаще и чаще консервативно настроенное большинство обвиняло в «якобинстве». Единственный раз он воспротивился – когда в 1783 г. Сейм проголосовал за закон, отменявший ответственность хозяина за смерть своего «подданного». Тогда, оперируя то религиозными аргументами (заповедь «Не убий»), то аппелируя к инстинкту самосохранения (страх перед повторением восстания «садовников»), ему удалось убедить послов вторично поставить на голосование и всё-таки «провалить» закон, официально вручавший господам не только жизнь, но и смерть принадлежащих им людей. Но проблема самого «подданства», как такового, никуда не исчезла. И обе эти проблемы предстояло решить преемникам Александра Благословенного. Но в отношении наследника последнего из «Великих Цесарей» общество не питало особых надежд. На трон вступил внук Александра по имени Януш-Станислав. Новому цесарю (взошедшему на трон под именем Станислава I) было только десять лет, а кроме того он обладал слабым здоровьем и был, как утверждали некоторые, «не в полном разуме». Слабым здоровьем обладал и его отец Владислав, второй сын Александра и Марии-Кунигунды, а также цесаревич Якуб, дядя Януша-Станислава. Оба цесарских сына умерли от болезней, не успев вступить на престол. Править, как минимум, до совершеннолетия Станислава I, т.е 14 лет, должен был Регентский Совет, куда входили представители конкурирующих придворных клик. Первое Регентство привело к провозглашению «золотой вольности». Пока никто ещё не знал, чего ожидать от Регентства второго. А где-то в далёкой Италии маршировали победоносные дивизии генерала Бонапарта.

moscow_guest: Время мира Леобенское перемирие коренным образом изменило положение Французской Республики. Если до этого момента она вела «битву за существование» со всем миром, то теперь из этого «всего мира» выпала его столь важная составляющая часть, как Австрия. Разумеется, «перемирие» ещё не означало «окончательного мира», но к этому явно шло. Между представителями Директории и императора шли переговоры о заключении уже не «прелиминарного», а просто «мирного договора». Этому не помешали даже дальнейшие успехи «маленького капрала» в Италии - в мае 1796 г. его войска оккупировали территорию Венецианской Республики и принудили к отречению правящего дожа и Большой Совет. Наоборот, «венецианская карта» стала для для французов козырем на переговорах - обещание передачи территории Венеции австрийцам сделало последних исключительно заинтересованными в мирном урегулировании. Теперь иллюзий лишились даже самые упрямые роялисты, искренне верившие в грядущее «торжество закона и порядка», для которого нужно только ещё одно усилие коалиции, ещё одно наступление контрреволюционных войск, ещё одна австрийская дивизия, ещё один польский полк, ещё одна английская эскадра... Когда от коалиции «отваливались» всё новые её члены, они не обращали на это внимания: в самом деле, что значат трусливые и слабые Ольденбург, Бранденбург, Пьемонт и даже Швеция, если на стороне «правды и справедливости» остаются такие титаны, как Австрия и Польша? А ныне крыть было нечем - послы императора Франца вели переговоры о мире совершенно открыто, и эти переговоры были явно успешными. Что ещё хуже, тайные переговоры (тайна их, впрочем, была для всех «секретом Полишинеля») начали с республиканцами при посредничестве бранденбургского дома и эмиссары Цесарства. Генерал Уманский, во всяком случае, с самого момента своего назначения не проявлял никакой активности, даже не стараясь войти в прямое соприкосновение с французской армией, во всех переговорах с рвущимся в бой принцем Конде ссылаясь на некие приказы из Киева или же, наоборот - на их отсутствие. В самом Киеве, при всём «разброде и шатаниях» при режиме Второго Регентства все партии (точнее сказать, клики) соглашались между собой в том, что войну с Францией следует прекратить. Старавшийся удержать единоличное влияние на армию гетман Браницкий считал, что несмотря на откровенно «безбожный и беззаконный образ правления, сложившийся в Париже» Франция по-прежнему играет важную для Цесарства роль «противовеса» Австрии в Европе и её ослабление не лежит в интересах Киева. Его главный политический противник, канцлер Алоизий-Август Винницкий шёл в своих рассуждениях ещё дальше, считая необходимым вернуться в европейской политике к открытому союзу с Францией, хотя бы и «якобинской», возродив старую добрую «горизонтальную» коалицию. Не примкнувший ни к одной из «партий» гетман Суворов, вообще, по своему обыкновению бесцеремонно заявлял: «ляху и галлу делить нечего, ну разве что Вену». В общем, любому наблюдателю было ясно, что контрреволюционная коалиция если ещё и не «приказала», то в самом ближайшем времени «прикажет долго жить». Эти наблюдения подтвердились - уже 28 июля 1797 г. в Потсдаме был подписан договор о мире между Цесарством Многих Народов и Францией. Принципиальный враг «якобинцев» Ксаверий Браницкий добился того, чтобы в договоре не упоминалось слово «Республика», формально подписи под ним поставили «чрезвычайный и полномочный посол Его Величества Цесаря» и «уполномоченный представитель французского правительства». Французы пошли на подобное «унижение», поскольку считали, что прекращение войны и признание Республики «де-факто» важнее её признания «де-юре», которое, как считали в Париже, неизбежно наступит в будущем. Это предположение оправдалось - во всех дальнейших польско-французских дипломатических документах партнёр Цесарства уже носит название «Французской Республики» совершенно официально - даже столь упорный сторонник «старого режима», как Браницкий, был вынужден отступить перед напором реальности. Атмосфера потсдамских переговоров была, правда, несколько мрачной из-за траура, объявленного герцогом Станиславом-Августом по смерти своей великой супруги Софии, скончавшейся в Берлине 17 ноября прошлого, 1796 года. Герцог и его сын Евгений одевались в чёрное, на дворце Сан-Суси висели чёрные флаги, на окнах дворца висели мрачные чёрные занавеси. Тем не менее, переговоры продолжались и дошли до успешного завершения. Ещё через несколько месяцев дошли до столь же успешного окончания переговоры между Францией и Австрией - в октябре 1797 г. командующий Итальянской армией генерал Бонапарт и посол Франца II граф Кобенцль подписали в селении Пассариано договор, окончательно устанавливающий мир между двумя державами. Австрия признавала суверенитет Республики над бывшими Австрийскими Нидерландами, землями на левом берегу Рейна и островами в Ионическом море. Кроме того, официально оформлялось существование Цизальпинской и Лигурийской республик в Северной Италии. Сама Австрия получила Венецию и все её владения в Далмации и на левом берегу р. Адидже. Теперь единственной державой, по-прежнему воевавшей с Францией, оставалась Англия. Это радикальное изменение политической ситуации ставило французских роялистов, как тех, что сражались с «якобинцами» в армии Конде, так и тех, что бились с ними в Вандее, в очень тяжёлое положение.

moscow_guest: Выйти из игры Потсдамский мир с Цесарством и Пассарианский мир с Австрией загнали французских роялистов «в угол». Реальная перспектива освобождения страны от «безбожных якобинцев», и до этого всё отдалявшаяся и отдалявшаяся, теперь исчезла совсем. В Вену и Киев прибывали «республиканские» послы, которых вполне официально принимали при обоих императорских дворах. Эмигранты протестовали, в Вене дошло даже до беспорядков, когда над резиденцией французского посла Жана-Батиста-Жюля Бернадотта был поднят «якобинский» триколор. Тем не менее, мир между Австрией и Республикой вполне сохранялся, надеяться на возобновление «похода на Париж» пока что ее было оснований. Ещё более неприятные известия привезли из Киева принц Конде и граф Артуа (они были приняты при дворе Станислава I в октябре 1797 и в феврале 1798 г. соответственно). Первый имел продолжительную беседу с Браницким, где гетман в ответ на вопрос о будущем его людей (Цесарство обеспечивало частичное финансирование войск роялистов) ответил предложением окончательно перейти на службу цесаря. Второму ещё более определённо ответил канцлер Винницкий: возможный визит короля Людовика XVIII на территорию Цесарства (тот собирался лично посетить Киев) является нежелательным, ибо может осложнить отношения Польши с Францией. Удручающее впечатление произвела на «Месье» реплика Суворова на одном из обедов в Мариинском дворце, когда речь зашла об итальянской кампании республиканцев: «Широко шагает», – сказал старый гетман, имея в виду генерала Бонапарта, – «Стоит помочь молодцу». Никто из сидевших за столом придворных не возразил ни слова, только некоторые смущённо покосились на брата французского, формально союзного монарха. Все эти кусочки мозаики складывались в весьма нелицеприятную картину – дело Бурбонов более не имело союзников в Европе. Что важно, радикально изменились настроения в «тылу» роялистов – во французских колониях Северной Америки. Финансирование военных действий в Европе лежало тяжёлым бременем на бюджете Новой Франции. Представители монреальской Торговой Палаты уже раньше неоднократно высказывались против «бесцельного», по их мнению, расходования средств на «далёкую войну». В мае 1796 г. Палата уже единогласно выступила за созыв второй Ассамблеи Новой Франции для обсуждения этого вопроса и представления королю общего мнения сословий. При этом голос буржуазии теперь поддерживали и «сеньоры» – в конце концов их вклад в снаряжение королевской армии тоже был немалым, да и сами американские полки формировалась в первую очередь из подчинённых (иногда говорилось даже «принадлежащих») им Стражей Границы. Ранее уже говорилось о неконтролируемом наплыве фермеров с территории США на земли Границы. Пока шла война в Европе, этот наплыв только усиливался, притом всякое противодействие ему со стороны властей было из-за недоступности основных сил Стражей (занятых боями в Европе) практически невозможным. Конфликты небольших отрядов Стражей с «интрузами» (от фр.«intrus» – «чужак») всё чаще перерастали в вооружённые столкновения, в которых всё более растущее в числе ополчение фермеров-«англофонов» всё чаще брало верх. «Сеньоры» и державшийся вместе с ними интендант Шуто «кожей ощущали», как нарастает казалось бы уничтоженная при покойном Людовике XVI «английская угроза». То, что теперь «интрузы» поднимают не «Юнион Джек», а звёздно-полосатый флаг, сути дела не меняло. В отсутствие возможностей применить силу против силы французы пробовали действовать методами дипломатии. С 1795 г. в Сен-Луи жил вернувшийся из Европы Лафайет (он выехал на английском корабле в Канаду сразу же после того, как цесарь Александр освободил его из заключения). Статус его был несколько «туманным». С одной стороны, многие считали его героем войны с Англией, но, с другой стороны, не меньшее число людей считали его предателем, бросившим своего короля на произвол судьбы, так что он был даже ещё раз арестован в Монреале по приказу губернатора Канады. Следствие, впрочем, не усмотрело в его действиях в должности начальника Национальной гвардии состава преступления, и вскоре маркиз вновь получил свободу. Выйдя из тюрьмы, он покинул Монреаль и переехал в Сен-Луи, подальше от политических страстей. Тем не менее, ещё дважды, в июне 1796 г. и в феврале 1797 г., он был вынужден, по просьбе сохранившего с ним самые лучшие отношения Шуто, отправиться в дипломатическую миссию к президенту Вашингтону (тоже считавшего Лафайета своим другом) в Нью-Йорк. Вашингтон оба раза принимал его исключительно тепло, но многим помочь не мог. Центральная власть в Соединённых Штатах была слаба, во многом зависела от властей штатов, а те, в свою очередь, не имели возможности сдержать фермеров, от которых зависели сами. «Земельный голод» вызывал регулярные протесты граждан штатов, а переселение «на Запад», хоть и противоречащее международным договорам США, было отдушиной, позволявшей губернаторам отвести недовольство от себя. Так что, все благие намерения Вашингтона сохранить мир между США и Францией (то есть, с Бурбонами) оставались исключительно благими намерениями. Такова была обстановка в Северной Америке, когда в июле 1797 г. в Монреале собралась, уже второй раз в истории, Ассамблея Новой Франции.

moscow_guest: Выйти из игры (продолжение) Основной темой заседаний Ассамблеи был вопрос финансовый. Здесь царило полное единодушие – депутаты от всех сословий дружно сошлись на том, что возможностей дальше продолжать войну в Европе у Новой Франции нет. Выступления различались только акцентами. Представители сеньоров напирали на то, что рыцари Нового Света всегда честно исполняли долг перед своим монархом и никто не может упрекнуть их в трусости или предательстве. Здесь часто звучали имена Санглье, Пертюи и других «мучеников дела белой лилии», а также много говорилось о мужестве и стойкости воюющих вместе с принцем Конде Стражей Границы, но в заключение ораторы свидетельствовали, что кровь героев следует щадить и ни в коем случае нельзя проливать её до бесконечности. Когда же выступали депутаты-популяры, интонации расставлялись чуть по-иному: рассказывалось о огромных жертвах, которые приносит на алтарь славы Бурбонов верная своему повелителю буржуазия и крестьянство, какие огромные суммы жертвуются в поддержку королевского дела, как без устали работают верфи и оружейные мастерские, снаряжая армию и флот, но, опять же, в заключении ораторы, все, как один, делали вывод, что подобное перенапряжение сил более невозможно, ибо не вернув королю трон в Париже, оно приведёт к упадку его земель в Монреале и Сен-Луи. Наконец, Ассамблея приняла итоговую резолюцию. Согласно общему мнению сословий Новой Франции война с «республиканцами» была признана бесперспективной. Дальнейшее перечисление средств на ведение военных действий было признано неправильным и разорительным для Новой Франции, не в последнюю очередь в связи с заключением большинством европейских дворов мира с «правительством в Париже». В конце заключительного заседания депутаты встали со своих мест и хором исполнили «Бог сопровождает нас». Это решение ставило крест на надеждах Людовика XVIII вернуться в Париж. Все надежды последних лет на «Реставрацию» пошли прахом: вначале от него отвернулись европейские союзники, а теперь и собственные подданные, послание от которых привёз монарху адмирал Водрейль. С последними всё не было, однако, так уж плохо: хотя Ассамблея и «единогласно просила» своего монарха прекратить войну, речи о его свержении или даже ограничении его прав суверена не было – по большому счёту Ассамблея Новой Франции взяла на себя обязанности старых Генеральных Штатов. Но если Штаты в метрополии «плавно» привели его старшего брата к гильотине, то те в Новом Свете, наоборот, умоляли его вернуться и занять предназначенное ему место на троне в Монреале. Поначалу обращение Ассамблеи вызвало резкую неприязнь у графа Артуа (ознакомившись в первый раз с его текстом, он даже назвал депутатов «якобинцами»), то со временем и она сошла на нет, чему во многом способствовало ближайшее общение с сопровождавшей Водрейля делегацией. Если адмирал и граф друг друга взаимно не любили, соперничая за влияние на короля Людовика, то для впервые посетивших Европу делегатов он был без всякого подвоха Братом Его Величества, «Месье», одним словом, третьим во Французском Королевстве после Бога. Стоит отметить, что делегацию подбирал сам адмирал и, вероятно, он предвидел её подобное «умиротворяющее» действие. Ассамблея, надо отдать ей должное, не ограничилась приглашением в Америку одного только короля и его двора, ею были выделены средства на транспорт для «всех верных подданных, желающих последовать вслед за своим монархом». Иными словами, в Новый Свет планировалось перевезти всех, кого не устраивал республиканский режим: от эмигрантов Конде до вандейских повстанцев «Католической и королевской армии». Такой «широкий жест» со стороны депутатов Ассамблеи не был только актом милосердия для потерявших свой дом эмигрантов. Это было решение, предназначенное для обеспечения будущего американских колоний, вдруг и не по своей воле ставших независимым государством. Население Новой Франции во много раз уступало населению своего соседа и естественного конкурента – США. Меры, предпринятые в своё время королём Людовиком XV (а точнее его супругой, крайне популярной в Новом Свете «мамой» Генриеттой-Каролиной Пфальцской) хоть и несколько сократили это отставание (с десяти- до примерно шестикратного), не могли за столь короткий срок ликвидировать его. «Ночным кошмаром» Стражей Границы была перспектива выступления против них полностью отмобилизованного ополчения всех штатов одновременно – им было бы просто нечего противопоставить подобной силе. Поэтому на усиление Стражей полками армии Конде надеялись, как на манну небесную, тем более, что положение дел на Границе при отозванных в Европу собственных войсках оставляло надежду на чудо Господне, как единственную разумную опцию. Не последними должны были стать при этом и вандейцы, о которых очень хорошо отзывались те Стражи, что воевали против республиканцев в Бретани. Итак, роялисты оказались перед выбором: покинуть привычный европейский мир и отправиться вслед за своим королём в новое отечество или же остаться в окружении старых готических соборов в качестве эмигрантов без Родины. Выбор, надо сказать, не из лёгких.

moscow_guest: Выйти из игры (окончание) Тем не менее, все прочие варианты были ещё хуже – для потерявших свои имения во Франции (по принятому в конце 1797 г. закону «бывших дворян» вообще лишили французского гражданства), не имеющих иных источников дохода, кроме армейского жалованья (это если они служили в королевской армии), окружённых презрением в странах, где они жили, решение об эмиграции в «Новый Свет» оказывалось единственным способом «сохранить лицо» и вернуться к нормальной жизни, хоть и за тридевять земель. Поэтому германские и итальянские порты быстро оказались переполнены желающими «эвакуироваться» из Европы французами всех мастей: военными, гражданскими, дворянами и крестьянами из Вандеи и Бретани. Разумеется, это привело к скачку цен в этих городах, недовольству местных жителей и серии беспорядков. Так, в Гамбурге дошло до многочасовых вооружённых столкновений между эвакуирующимися отрядами принца Конде и местной городской стражей, практически до регулярной битвы. Хотя битва и закончилась «ничьей» (командир «кондейцев» барон де Виомениль и гамбургский бургомистр Дорнер согласились считать всё происшедшее «прискорбным инцидентом» и никого не наказывать), но доверия к французам это не добавило, тем более, что многие из «эвакуантов», не будучи особо богатыми, опускались до банального воровства еды. Особо тяжёлый выбор пришлось делать крестьянам-роялистам Северо-Запада, к которым воззвание к «эвакуации» пришло через «шуанов». С одной стороны, война между «Католической и королевской армией» и «адскими колоннами», в основном, закончилась и в Вандею вернулся (опять же «в основном») мир. С другой стороны, эта война закончилась несомненным поражением короля и триумфом «богомерзкой» Республики. С одной стороны, эмиссары эмигрантов агитировали за переселение в американскую «Землю Обетованную», что было деянием, безусловно, богоугодным, подобным описанному в книге «Исход» бегству израильтян из рабства фараона, тем более, что им обещались «там» земельные наделы, в разы большие, чем «здесь». С другой стороны, «здесь» было всё, к чему крестьяне были привязаны: дом, земля, знакомые с детства пейзажи. Однако многие вандейцы решились покинуть ненавистную Республику и уехать, продав всё остающееся недвижимое имущество (скот они обычно старались забрать с собой). Массовая распродажа земель на Северо-Западе вызвала резкое падение цен на них, что, в свою очередь, привело к повышенному интересу к ним у крестьян прочих французских департаментов. Таким образом, на французском Северо-Западе образовались два потока миграции: «американцев» – выезжающих в Новую Францию крестьян-роялистов, и «чужаков» («étrangers») – приезжающих на их место крестьян из других департаментов. Отношения между «чужаками» (в основном лояльно и даже с энтузиазмом относившимися к революции) и «местными» (издавна её ненавидевшими) не складывались лучшим образом, тем более, что республиканские власти, ясное дело, покровительствовали первым и с подозрением относились ко вторым. Чем больше прибывало «чужаков», тем больше был стимул у «местных» присоединиться к потоку «американцев» и покинуть родные места, что, в свою очередь, приводило к дальнейшему падению цен на землю и дальнейшему наплыву «чужаков». Однако крестьяне никогда не относились к числу «лёгких на подъём», поэтому процесс эмиграции вандейцев затянулся на долгие годы, завершившись уже только к концу эпохи наполеоновских войн. У более организованных (и менее обременённых недвижимым имуществом) дворян это пошло гораздо быстрее: для армии Конде эвакуация была организована, как обычная военная операция – уже к середине 1798 г. она вся в целости передислоцировалась в долину Миссисипи, а «гражданские» эмигранты в массе своей покинули Европу до конца 1800 г. Эвакуация «последних верных подданных короля» оказалась «лебединой песней» Луи-Филиппа-Риго де Водрейля. За время своего командования флотом (следует отметить, весьма успешного) весьма независимо державшийся адмирал приобрёл множество врагов как среди американских «сеньоров», так и среди приближённых короля (чего стоил хотя бы граф Артуа). Теперь же, когда стратегическое значение флота значительно уменьшилось (после эвакуации в Европе уже не было армии, которой требовалась бы доставка подкреплений), его роль «на первом плане» была окончена. В августе 1799 г. в своём дворце в Монреале король Людовик XVIII принял его отставку, немного «подсластив пилюлю» награждением его Большим Крестом ордена Святого Людовика. Сам король далеко не сразу примирился с идеей окончательного переезда в Канаду. 1798 г. он прожил во владениях короля Георга III в Ганновере, высылая эмиссаров к различным европейским дворам, но везде получая в лучшем случае неопределённый, а по большей части отрицательный ответ на свои предложения возобновить войну с Республикой. Он вновь загорелся надеждой, когда в 1798 г. образовалась вторая антифранцузская коалиция и возобновилась война с французами в Италии. Но было уже поздно. Конде и его корпус был в Америке, денег на новую войну «сеньоры» отказались давать наотрез, даже его младший брат, выехавший в Новую Францию в начале года, в своих письмах уговаривал Людовика поставить на «старом королевстве» крест и ждать лучших времён в своих новых владениях. В конце концов Людовик XVIII и сам решил, что «синица в руках лучше, чем журавль в небе» и в апреле 1799 г. прибыл в Монреаль, к радости своих, первый раз в истории могущих лицезреть своего короля подданных. Европа как-то неожиданно для себя осталась без уже давно ставшей привычной французской аристократии, и почувствовала себя как-то странно. Тем не менее, у неё было слишком много собственных проблем, чтобы долго тосковать об отсутствии некогда вездесущих маркизов и виконтов в своих кружевных жабо.

Александр: Если Конде со своей армией эвакуировался в Америку я правильно понимаю, что на Наполеоне не будет лежать печать убийства герцога Энгиенского - этот род продолжится в Америке? Как видимо и потомки Филиппа Эгалите они будут "принцами крови"? Ну и может быть я что-то упустил, только Великобритания осталась в состоянии войны с республиканской Францией? А шведы? Или смерть короля в 1797 году всё прекратила?

moscow_guest: Александр пишет: Если Конде со своей армией эвакуировался в Америку я правильно понимаю, что на Наполеоне не будет лежать печать убийства герцога Энгиенского - этот род продолжится в Америке? Как видимо и потомки Филиппа Эгалите они будут "принцами крови"? Герцог Энгиенский успешно переживёт 21 марта 1804 г. Равно как никто не покатит на Наполеона бочку с порохом на улице Сен-Никез. А и судьба Жоржа Кадудаля будет совсем иной. Я добрый демиург, однако... Александр пишет: Ну и может быть я что-то упустил, только Великобритания осталась в состоянии войны с республиканской Францией? А шведы? Или смерть короля в 1797 году всё прекратила? moscow_guest пишет: Мирный договор между Швецией с одной стороны и Французской Республикой - с другой, был подписан в Евере 5 апреля 1795 г.

Александр: Ну да - аналог сепаратного мира Франции и Пруссии в 1795 году.

moscow_guest: Пирамиды и коалиции Пока роялисты стояли на распутье, дела в Европе шли своим чередом. Вернувшийся после Пассарианского мира в Париж генерал Бонапарт принимал заслуженные почести. Он вообще стал самым популярным человеком во Франции после своих итальянских побед. Показательно, что при первых известиях о его итальянских успехах муниципалитет Парижа переименовал улицу Поющей Лягушки («rue de Chantereine»), где он жил, в улицу Победы («rue de la Victoire»). Бывший «генерал Фример» (теперь старое прозвище было успешно забыто) возвращался домой в ореоле славы, влиятельным, богатым и популярным в народе человеком. Последнее беспокоило правящую Директорию, коррумпированные члены которой собственной популярностью похвастаться не могли. Это стало одной из причин того, что они поддержали новый проект неутомимого героя – высадку в Египте. Естественно, ими двигали не только (и, справедливости ради скажем, не столько) опасения за свои кресла, сколько стратегический расчёт. За всё время революционных войн Республике не удалось нанести сколько-нибудь заметного поражения Англии, наоборот, это французский флот терпел регулярные поражения от Royal Navy. Соответственно, хорошим «непрямым действием» представлялся удар по британской средиземноморской торговле, а ещё лучше – по британским коммуникациям с Индией. Такой удар можно было нанести в Египте – формально части Османской Империи, но фактически независимом государстве под управлением касты мамелюков. Превращение Египта во французскую колонию позволило бы во-первых, установить контроль над торговыми путями в Восточном Средиземноморье, а во-вторых – создать плацдарм для дальнейшего наступления в Индию. Проект этот существовал и до Бонапарта (даже и до Революции), но только теперь сложились все факторы (как объективные, так и субъективные) для его практической реализации. Он отвечал интересам Франции, как государства (ослабление главного противника), интересам французской буржуазии (гегемония в восточной торговле), интересам лично Бонапарта (слава «нового Александра Македонского» в случае победы) и интересам членов Директории (устранение Бонапарта из текущей политики и возможность свалить на него вину в случае поражения). Разумеется, египетская экспедиция была утверждена. В начале 1798 г. начались секретные приготовления к экспедиции. Для конспирации распространялись слухи, что армия готовится к высадке в Ирландии. Британский адмирал Горацио Нельсон вышел из Гибралтара и патрулировал со своей эскадрой Средиземное море. Узнав об этом, Бонапарт поторопился с выходом в море. В конце мая флот вышел из Тулона, забрала часть войск с Корсики, дождалась прибытия нескольких судов из Чивитавеккии и двинулся в направлении Мальты, рассчитывая пополнить там запасы пресной воды. Неутомимый Нельсон, между тем, успел подойти к Тулону и установить факт отплытия флота. Не зная конечной цели французов, одноглазый адмирал направился к берегам Италии, чтобы предотвратить возможную высадку в Неаполе. Бонапарт же не терял времени и подошёл к Мальте, где мальтийские рыцари, стремясь задержать французов до прибытия Нельсона, чинили проволочки в предоставлении питьевой воды. Бонапарт понимал, что время крайне дорого и решился атаковать Мальту. Десант имел полный успех – мальтийские рыцари не смогли оказать сопротивления и сложили оружие. Бонапарт оставил там трёхтысячный гарнизон, а сам на всех парусах направился к берегам Египта. Нельсон, узнав о событиях на Мальте, понял замысел французов и решил помешать высадке в Александрии. Но его подвела собственная скорость – он прибыл в Александрию раньше французов и, не обнаружив там флота, за которым гнался, решил, что неправильно оценил намерения противника. Он в спешке отплыл к берегам Сицилии, опасаясь, что обманувший его Бонапарт намерен высадиться именно там. 2 июля французы (уже знавшие о «визите» Нельсона) высадились неподалёку Александрии, а 3-го – заняли её. Не задерживаясь там, они немедленно выступили в направлении Каира. Высланная им навстречу армия мамелюков была разбита и её остатки бежали в Каир. Продвигаясь далее, 21 июля Бонапарт встретил противника неподалёку Гизы, рядом со знаменитыми пирамидами. Перед сражением он обратился к солдатам со знаменитым обращением: «Солдаты, сорок веков величия смотрят на вас с высоты этих пирамид!». Мамелюки были разбиты наголову. Через четыре дня Бонапарт вступил в Каир. Но в дело снова вмешался Нельсон. Теперь он точно знал, где находятся французы, и нанёс им точный удар. 1 августа он атаковал флот под Абукиром и уничтожил его. Узнав о том, что французы лишились связи с метрополией, колебавшийся до этого момента турецкий султан Селим III объявил Франции войну. Известие об объявлении войны вызвали восстание в Каире. Восстание привело к гибели нескольких сот французов, но было, однако, подавлено. При подавлении восстания отличился бывший адъютант Бонапарта полковник Мюирон. Чудом оставшись в живых после нападения на него толпы повстанцев во время разведки в городе, он со своими людьми занял оборону в одном из домов и удерживался там до подхода подкреплений. Восстание, тем не менее, было подавлено (при этом погибло несколько тысяч арабов), а продолжавшие сопротивление отряды мамелюков были разбиты один за другим. Были приняты меры по успокоению населения и упорядочиванию управления завоёванной страной. Разворачивалась крайне важная для мировой культуры и науки работа прибывших вместе с Бонапартом французских учёных, так в Каире был основан Институт Наук и Искусств под председательством известного математика Гаспара Монжа, издававший журнал «Египетские декады». Одновременно Бонапарт, опасаясь турецкого вторжения со стороны Сирии, готовился сам нанести в том направлении превентивный удар. 19 февраля 1799 г. французы захватили Эль-Ариш на Синайском полуострове. 7 марта взяли Яффу, 19 марта начали осаду крепости Сен-Жан д'Акр в Палестине. Здесь они были вынуждены остановиться – получавшая снабжение по морю на британских судах крепость не сдавалась, в армии постепенно ширилась эпидемия чумы, с севера наступала турецкая армия. Последняя, впрочем, вскоре перестала существовать, разбитая Бонапартом при знаменитой из Библии горе Фавора, но первые две (а также нараставшая опасность высадки турок непосредственно в Египте) вынудили командующего отступить обратно. Переход через пустыню в летней жаре был крайне тяжёл, армия несла заметные небоевые потери. Одновременно неудача в Палестине явственно показала Бонапарту предел его возможностей. Тем не менее он не пал духом и, прибыв в Каир, развернул бурную деятельность на военном и гражданском поприще. Ему удалось настроить в свою пользу мусульманское духовенство (между прочим, он получил неофициальный титул «любимца пророка») и подавить ряд выступлений враждебных мамелюкских беев в Верхнем и Нижнем Египте. 25 июля он подошёл к порту Абукира, захваченному за неделю до этого турецким десантом, и атаковал его. Успех был полный, турецкая армия была разбиты наголову. Победы генерала Бонапарта производили в метрополии блестящее впечатление, особенно на фоне череды поражений на других других фронтах.

Александр: К кому мальтийцы бросятся за покровительством? Павел сидит в крошечных родовых владениях на севере Германии и его к тому же лютеранина никто и рассматривать не будет, а цесарь в Киеве молод и вряд ли там это интересно (скорее интересно воспользоваться отвлечением Турции на Бонапарта)? Конец Мальтийского ордена?

moscow_guest: Александр пишет: К кому мальтийцы бросятся за покровительством? Павел сидит в крошечных родовых владениях на севере Германии и его к тому же лютеранина никто и рассматривать не будет, а цесарь в Киеве молод и вряд ли там это интересно (скорее интересно воспользоваться отвлечением Турции на Бонапарта)? Конец Мальтийского ордена? А добрый католик Фредрик-Вальдемар II Шведский на что? Он с удовольствием (в память о своём отце, любившем рыцарские "штучки") предоставит ордену св.Иоанна Иерусалимского подходящий остров в своих владениях.

Александр: А я забыл, что шведы-католики в этом мире. Тогда всё логично. Швеция - великая держава, а после упадка Франции - ведущая католическая сила в Европе. Только Второй или Третий? Фридрих-Вильгельм Прусский (альтер-эго) правил до 1797 года, правда с зеркальностью Гогенцоллернов не на 100 процентов. Потому что у Фридриха Великого не было детей, а у Фредрика Молодого есть. К тому же он не Фридрих-Вильгельм, а Фридрих-Вальдемар. Так что может поправить и подольше.

moscow_guest: Александр пишет: Только Второй или Третий? По номерам шведских королей получается Второй. Александр пишет: К тому же он не Фридрих-Вильгельм, а Фридрих-Вальдемар. Так что может поправить и подольше. Подействует магия имени?

Александр: То есть шведские короли из Гогенцоллернов получаются в таком порядке - Фредрик I (до 1713), Фредрик-Вильгельм (до 1740), Фредрик II (до 1786), Фредрик-Вальдемар I (до 1797) и затем Фредрик-Вальдемар II, а замена второго имени Вильгельм на Вальдемар связана с тем, что они оскандинавились. Сын Фредрика I родился ещё в Бранденбурге и сохранил традиционное имя, а остальных называли уже Вальдемарами.

moscow_guest: Да, где-то так. Я им оставил имена, похожие на РИ-прототипов хотя бы по аббревиатуре.

moscow_guest: Пирамиды и коалиции (продолжение) К «другим фронтам» относилась, в первую очередь, Италия. После заключения Пассарианского мира Республика активно перекраивала карту Западной Европы. Победы французского оружия вызвали к жизни многочисленные зависимые от Франции государства на восточных границах Франции и контролируемых ей территориях: Цизальпинскую, Анконитанскую, Батавскую, Цисрейнскую, Лигурийскую, Гельветическую и др. Зачастую эти «республики-сёстры» представляли собой не более чем небольшие территории вокруг небольших городав, как, например, Анконитанская – вокруг порта Анкона или Тиберинская – вокруг г.Перуджа близ р.Тибр. «Республики» эти были созданиями достаточно эфемерными, и статус их постоянно менялся. Так, к примеру, республика Болонская, не просуществовав и полугода, вошла в состав республики Циспаданской, которая сама, в свою очередь, вместе с республикой Транспаданской вошла в состав республики Цизальпинской. Естественно, европейским монархиям не нравилось это «буйство республиканской поросли». Австрия уже в основном оправилась после нанесённых ей Бонапартом ударов, а Британия и без того никогда не прекращала войны с Францией. Французы же тоже не особенно стремились соблюдать сложившееся «status quo post bellum», явно намереваясь установить в Италии свою гегемонию, так, как это пытались сделать ещё Карл VIII или Франциск I, только под флагом не «династических прав», а «свободы, равенства и братства». Военные действия начал генерал Александр Бертье. В качестве «casus belli» им было избрано произошедшее в конце декабря 1797 г. убийство Леонарда Матюрена Дюфо, французского посла в Риме. В качестве ответной меры Бертье вступил на территорию Папской области и в феврале 1798 г. вошёл в Рим. Через несколько дней к числу «республик-сестёр» добавилась ещё одна – Римская. Правда, при этом, как уже говорилось выше, пришлось ликвидировать Анконитанскую и Тиберинскую (которую тот же Бертье создал по дороге) республики. Папа Римский Пий VI был низложен и депортирован во Францию. Смена режима прошла мирно и даже с энтузиазмом, но дальнейшие отношения римлян с французами не заладились. Французы обложили граждан республики высокими налогами и массово вывозили из Рима культурные ценности. Доходило и до обычных грабежей, чего не могли пресечь до конца ни Бертье, ни сменивший его Жан-Этьен Шампионне. Причины этого были банальны – французская армия нуждалась в средствах на собственное содержание и взять их, кроме как с «союзных» республик, было неоткуда. В войну решил вмешаться король Неаполя Фердинанд I из династии Бурбонов. Сам монарх не отличался особенной решительностью, но его «подталкивала» к действию его жена, королева Мария-Каролина. Командующий неаполитанской армией австрийский генерал Карл Мак в ноябре 1798 г. атаковал Рим и вынудил Шампионне эвакуировать оттуда французские войска. Успех неаполитанцев оказался, правда, только временным – Шампионне перегрупповал силы, нанёс поражение Маку и уже в декабре отбил Рим обратно. Примерно в то же самое время были оккупированы Пьемонт с Турином и Тоскана с Флоренцией. Попытки английского десанта в тосканском Ливорно закончилась неудачей. Взяв Рим, Шампионне немедленно двинулся на Неаполь. 3 января под Капуей состоялось сражение между французами и неаполитанцами. В неаполитанских рядах возникла паника, только усилившаяся после решительной штыковой атаки французов. Мак просил о перемирии, но ему было отказано. Французы осадили Капую, которая сдалась через примерно неделю по условиям перемирия с неаполитанцами. Одним из условий перемирия было изгнание всех врагов Французской Республики, так что несчастный Мак был вынужден покинуть Неаполь и по соглашению с Шампионне выехать в Германию. Правда, позже Директория не утвердила этого соглашения, по дороге Мак был арестован и отправлен в Париж. Перемирие было, однако, нарушено неаполитанскими «лаццарони» (неаполитанскими городскими низами), отряды которых напали на французские аванпосты. В ответ Шампионне возобновил наступление. В Неаполе началось восстание республиканцев, что позволило Шампионне занять Неаполь без боя. Король и королева бежали на Сицилию на английском корабле, а в городе была провозглашена очередная республика, получившая название «Партенопейской», по древнему греческому названию города. Положение республиканцев осложнялось, однако, финансовыми проблемами, ибо Шампионне требовал денег от Партенопейской республики точно так же, как от республики Римской. Контрреволюция между тем не складывала оружия. Кардинал Фабрицио Руффо поднял роялистское восстание в Калабрии. Его «Христианская Армия Святой Веры» (или «санфедисты» от итал.«santa fede» – «святая вера») продвигалась к Неаполю, в то время, как республиканцы так и не смогли создать полноценной армии. Но это было ещё полбеды. Как уже говорилось, после высадки французов в Египте в войну вступила Турция. Уже в октябре войска Али-паши Янинского напали на принадлежащий французам город Превеза в Эпире. Этот город с прилегающей областью отошёл Франции после раздела «венецианского наследства» в Пассариано. Обладая более чем десятикратным превосходством в силах, турецко-албанская армия практически вырезала несколько сот французских гренадёр и местную греческую милицию. Войско вернулось в Янину с отрезанными головами защитников Превезы на своих пиках. После этого турки захватили ряд небольших островов (Киферу, Занте, Кефалонию, Итаку, Левкаду, Китиру) и, наконец, в феврале 1799 г. высадились на острове Корфу. Остров был хорошо укреплён ещё со времени, когда принадлежал Венеции. Турки высадились на острове и захватили небольшой городок Гуино. Они установили несколько батарей, которые начали обстрел укреплений, но через некоторое время французы произвели вылазку и уничтожили их. У французов было много доброжелателей среди дружественного им греческого населения острова, поэтому командующий обороной генерал Шабо знал о всех манёврах противника. После неудачи с обстрелом турки решили вначале захватить с моря лежащий неподалёку островок Видо, также укреплённый. Здесь, однако, их ждала неудача. Гарнизон Видо одбил атаку превосходящих сил, а французская эскадра (меньшая по численности, но превосходящая по выучке) искусно маневрируя, артиллерийским огнём сильно повредила турецкий флагман «Бурж-у-Зафер» так, что тот не смог продолжать бой. Вторая попытка турок захватить Видо закончилась для них потерей ещё одного корабля. Видя очередную неудачу врага, гарнизон крепости предпринял вылазку, снова принесшую французской стороне успех и несколько турецких пушек. Наконец, турецкий командующий пришёл к выводу о бесперспективности штурма укреплений острова и отплыл, спалив жилые постройки вокруг крепости. Корфу остался за французами. Но главное сражение должно было разыграться не на море, а на суше. В Италию и Швейцарию вторглась австрийская армия. Войну Франции вновь объявила Швеция. Против Республики образовалась уже вторая коалиция.

Александр: В связи с событиями на Корфу вспомнился персонаж российской истории конца XVIII века - святой благоверный адмирал Ушаков. Ну понятно, что вряд ли здесь будет что-то похожее на "Корабли штурмуют бастионы", слишком другие расклады. Но вообще про Суворова упоминается постоянно, а что у цесарства с флотом? Балтика большей частью контролируется Швецией, а Черное море Турцией, но ведь кажется Крым давно присоединили (если я правильно помню "содержание предыдущих серий"). Мне кажется Ушаков должен был как-то выдвинуться ещё при Александре Собесском. Персонаж колоритный, зачем его терять?

moscow_guest: Битва за Корфу как раз и описана, как бы она выглядела без Ушакова, с одним Кадыр-беем (в РИ турки были у Ушакова только "на подхвате"). Суть со флотом Цесарства в том, что его кадровую основу традиционно составляли выходцы (теперь уже в нескольких поколениях) из Гданьска (где в РИ был изрядный торговый флот и опытные моряки), а, соответственно, большая часть цесарских адмиралов носит немецкие фамилии. А часть моряков британского происхождения (Грейг, Белли) в данной АИ остались на службе своего короля.

moscow_guest: А я только что заметил, что факт сохранения французского контроля над Корфу означает, что в числе граждан Французской Республики появляется этот знаменательный персонаж! Мне предстоит обдумать дальнейшую карьеру гражданина Иоанна Каподистрии при дворе Наполеона.

moscow_guest: Пирамиды и коалиции (продолжение) На территорию Цизальпинской республики со стороны принадлежавшей австрийцам Венеции вступила армия под командованием австрийского генерала Михаэля-Фридриха-Бенедикта Меласа. Первое боевое столкновение, 5 апреля 1799 г. при Маньяно (близ Вероны) оказалось для австрийцев удачным. Французы отступили, оставив гарнизоны в крепостях Мантуя и Пескьера. Мелас оставил небольшие силы для наблюдения за этими крепостями, а сам с главными силами выступил далее. 21 апреля его войска взяли Брешию, а 24 – Бергамо. Французская армия, и без того уступавшая австрийцам (28 тыс. против 43 тыс.) была растянута по всему левому берегу р.Адда, так что Меласу не составило труда создать превосходство в местах переправы. Генерал Йозеф-Филипп Вукасович захватил г.Лекко на берегу о.Комо, а на следующий день через реку переправились и главные силы Меласа. Командовавший французами генерал Жан-Виктор Моро попытался сконцентрировать свои силы у Кассано, но время для этого было уже потеряно. Опасаясь обхода и в перспективе – окружения, Моро принял решение отступать. Выигрыш битвы на Адде отдал в руки Меласа Милан – столицу Цизальпинской Республики, которая, таким образом, прекратила существование. Миланцы, однако, не высказывали из-за этого сколько-нибудь заметного сожаления – высокие налоги и многочисленные контрибуции не добавляли особого энтузиазма сторонникам «свободы, равенства и братства». Теперь Мелас получил возможность набора миланцев в австрийскую армию. Моро разделил свои силы: дивизия генерала Гренье отошла за р.Тичино к Новаре, а дивизия генерала Лемуана – за р.По к Пьяченце. 5 мая сложил оружие гарнизон Пескьеры, и, таким образом, в австрийском тылу осталась одна только Мантуя. Опасное положение Моро вынудило Директорию отозвать французскую армию из Неаполя. Предоставив Римскую и Партенопейскую Республики их собственной участи, сменивший Шампионне Жак Макдональд выступил на север. Этим воспользовались «санфедисты», развернув, при поддержке британского флота, контрнаступление на Неаполь. 13 июня они отбили столицу королевства у республиканцев. Их остатки заперлись в нескольких замках в городской черте, но покинули их, доверившись обещаниям кардинала Руффо позволить ни их свободную эвакуацию морем. Обещание кардинала, правда, счёл неприемлемым адмирал Нельсон и арестовал республиканцев, уже начавших погрузку на суда. По возвращении в город короля Фердинанда около ста руководителей Республики были казнены, а сотни других были заключены в тюрьмы. Бурбоны восстановили свою власть в Неаполе. Французы продолжали отступать, и Мелас продолжил движение с целью занять Пьемонт. Он направил одну из своих дивизий для укрепления заслона на севере, против возможной атаки со стороны Швейцарии, а сам выступил прямо на Турин. 26 мая столица Пьемонта перешла под австрийский контроль. Для предотвращения опасности со стороны Швейцарии гофкригсрат направил туда армию эрцгерцога Карла. В своих прокламациях эрцгерцог призывал к восстанию против французов, и многие швейцарцы его послушали. В стране началось антифранцузское восстание, и правительство профранцузской Гельветической Республики было вынуждено бежать из Люцерна в Берн. В начале июня эрцгерцог, разбив армию генерала Андре Массена, занял Цюрих. Тем временем Макдональд наступал через территорию герцогства Пармского на соединение в войсками Моро. При этом он разбил две австрийские дивизии – при Модене и при Парме. Узнав о движении Макдональда, Мелас решил разбить его на подходе и для этого выступил ему навстречу. 17 июня Макдональд переправился через р.Треббия и, продолжая наступать, атаковал дивизию австрийского генерала Петера-Карла Отта фон Баторкеза. Медленно передвигавшаяся армия Меласа не смогла оказать помощи Отту, и тот был разбит. Узнав о поражении Отта при Треббии, Мелас оставил мысль о нанесении поражения Макдональду, переправился через р.По и вступил в г.Павия. Макдональд же, узнав об отступлении Меласа, продолжил своё движение к Тортоне на соединение с войсками Моро. В дальнейшем его неоднократно упрекали в том, что он продолжал следовать первоначальному плану и не использовал оказии для того, чтобы занять Павию до Меласа и тем вынудить австрийца либо к дальнейшему отступлению, либо к принятию сражения в невыгодных для себя обстоятельствах. Макдональд возражал на это, что он стремился в первую очередь к выполнению «программы-минимум» – освобождению от австрийских войск Пьемонта. Эта «программа-минимум» вполне удалась французским военачальникам – после неудачи при Треббии Мелас немедленно отозвал все войска из Пьемонта, желая по крайней мере не дать противнику захватить Милан. Пока Моро и Макдональд (под общим командованием Моро) восстанавливали свой контроль над Пьемонтом, к Меласу в Милан приходили подкрепления, в результате чего общие силы сторон сравнялись. Часть войск Мелас снял со швейцарской границы, откуда, после успешного вторжения эрцгерцога Карла в западные кантоны, он мог не опасаться неожиданной французской атаки. В течение июня-июля армии маневрировали, в основном, на «собственной» территории, нащупывая слабое место противника. Эта «нерешительность» не понравилась Директории, которая назначила нового начальника своих сил – им стал генерал Бартелеми-Катрин Жубер. Но первый ход в новом туре «партии» сделал всё-таки не он, а Мелас. После того, как 28 июля 1799 г. капитулировала Мантуя и к нему присоединился осаждавший её корпус Края, он счёл, что уже в достаточной степени восстановил свои силы, и выслал дивизию Вукасовича в Герцогство Пармское (остававшееся под контролем французов), а сам выдвинул свою главную квартиру снова в Павию. Против Вукасовича Жубер выслал генерала Сен-Сира, но французская разведка неправильно оценила численность противостоящих сил. В результате произошедшей между Вукасовичем и Сен-Сиром второй битвы на Треббии французский генерал потерпел поражение. Узнав о победе Вукасовича, Мелас решил ввести в бой главные силы и немедленно переправился через По, выслав к Вукасовичу курьера с приказом присоединиться к нему. Жубер вышел ему навстречу, намереваясь дать бой у Тортоны, но не успел – 15 августа, когда его авангард вступил в контакт с неприятелем, австрийцы уже начали переправу через р.Скривия. План Меласа заключался в том, чтобы наступать двумя колоннами. Первая колонна наступала на с.Пастурано на правом фланге французов, вторая – непосредственно на с.Нови вдоль правого берега Скривии. План был хорош, но в него вкралась досадная ошибка – австрийская разведка неправильно оценила число солдат Жубера. Мелас начал сражение, полагая, что его противник располагает не более чем 20 тысячами солдат, в то время, как силы французов простирались до 38 тысяч и почти не уступали силам австрийцев (44 тысячи). Первая колонна (Край) атаковала позиции напротив Пастурано и достигла некоторого успеха, потеснив французов. Правда ненадолго – французская контратака отбросила Края назад. Но за этот тактический успех французы заплатили высокую цену – Жубер был убит шальной пулей и командование принял Моро. Он принял решение ослабить примыкающий к реке левый фланг в пользу центра, и это принесло французам ещё один тактический успех – второй колонне (Генрих-Йозеф-Иоганн фон Белльгард) не удалось захватить французский центр и тоже пришлось отступить. Итак, во второй половине дня наметилось неудачное для Меласа развитие событий – его силы отступали на всём фронте. Положение изменилось только к вечеру, когда на левом берегу Скривии появилась пехота Вукасовича. Как оказалось позже, хорваты (именно из них состояла в подавляющем большинстве эта часть) шли в Тортону, но, услышав орудийные залпы, свернули в их направлении, к селению Стаццано. В принципе, дорога из Тортоны в Стаццано идёт как раз вдоль Скривии, но Вукасович решил срезать путь и, с помощью местных проводников, провёл своих людей по прямой, через поля, ориентируясь по звуку. В Стаццано через Скривию перекинут мост, который, разумеется, был под охраной французов, но в связи с наступлением на колонны Меласа, Моро передвинул вперёд и свой левый фланг. Опрокинув слабую охрану моста, хорваты ударили французам в тыл. Результатом атаки Вукасовича стала перегруппировка сил Моро. Чтобы не оказаться между двух огней, левый фланг был отведён от реки. Из этих же соображений (чтобы спрямить линию фронта) центр оставил Нови, которое немедленно занял Белльгард. В таком положении стороны застала быстро наступившая итальянская ночь. Хоть полная луна и освещала поле битвы достаточно ярко, ни у одной из сторон не было намерения продолжать бой ввиду больших потерь. Моро отошёл к Алессандрии, отделив часть войск для защиты Генуи, правильно рассудив, что не менее потрёпанный Мелас не решится его преследовать. Мелас действительно не стал преследовать французов, но доложил в Вену о своей победе, не преминув, однако, добавить, что она досталась ему очень дорогой ценой, и его войска нуждаются в отдыхе и подкреплениях. На итальянском театре военных действий сложилась ситуация стратегического пата – обе стороны имели достаточно сил для обороны, но не имели – для наступления. Это поставило крест на планах гофкригсрата, намеревавшегося после разгрома французов в Италии направить часть войск в Голландию. Собственно, в Голландию должны были быть направлены войска не из Италии, а из Швейцарии – армия эрцгерцога Карла, а на их место – в Швейцарию, должны были прибыть как раз высвободившиеся войска Меласа. Но положение дел на Аппенинах не позволяло даже думать о столь сложной «рокировке» (самой по себе весьма рискованной, напоминающей погоню за двумя зайцами). Высадке союзников в Голландии предстояло развиваться без участия Австрии. Главным «мотором» этой операции была Англия, а главным «исполнителем» – Швеция. На Фредрика-Вальдемара II произвёл неизгладимое впечатление захват Бонапартом о.Мальта и разгром «благородных рыцарей Ордена св.Иоанна Иерусалимского». Он настолько близко принял к сердцу судьбу мальтийских рыцарей, что предоставил им убежище на территории Швеции. В Стокгольме он предоставил в распоряжение Капитула Ордена один из дворцов, а на острове Рейтшер в Финском заливе (одной из баз шведского флота на восточной Балтике) – строящуюся крепость, предназначенную прикрыть с моря устье Невы и порт Ниеншанц. К слову, рыцари-иоанниты предпочитали служить в этой крепости чисто номинально, так что гарнизон её был чисто шведским (а население города вокруг – финским), но название – «Мальтесерборг» («Мальтийская крепость»), вполне прижилось. Итак, возмущённый вероломством Бонапарта король Швеции намеревался высадиться в Голландии вместе с англичанами, уничтожить Батавскую республику и вернуть власть Оранской династии. Главнокомандующим всеми силами был назначен герцог Йоркский – тот самый, что командовал (неудачно) обороной Голландии от французов в 1795 г. Операция началась 27 августа 1799 г. высадкой близ Каллантсоог на севере страны. 31 августа англичанам сдался флот Батавской республики, 18 сентября высадились все союзные войска. Но осенняя распутица создала большие проблемы передвижению войск. Тем не менее, герцог Йоркский решил захватить г.Берген. Но здесь возникли сильные проблемы во взаимодействии войск – как одних союзников с другими, так и просто между отдельными частями, особенно шведскими. Шведские бригады были сформированы перед самой посадкой на британские суда, зачастую генералы не знали своих подчинённых, а командующий шведами генерал-лейтенант Карл-Эрик де Карналль, хоть и носил громкую фамилию, не унаследовал от своего великого отца особых талантов тактика и стратега. Атака на Берген не принесла ему славы – он попал в плен к французам вместе со всем своим штабом. Герцог Йоркский предпринял ещё ряд попыток перейти в наступление, но они не принесли ему значимых успехов, а только дополнительные потери. Наконец, отчаявшись разбить французов, он договорился с командующим французами генералом Гильомом-Мари-Анн Брюном об условиях эвакуации. 19 ноября 1799 г. англичане и шведы покинули континент. Союзникам не удалось достичь решающих успехов ни на одном из направлений – у них, фактически, не вышло даже выйти к границам собственно Французской Республики, не говоря уж о вторжении на её территорию. Тем не менее, из Парижа всё виделось отнюдь не в розовых тонах. Напомним, в течение кампании 1799 г. французы потеряли контроль над Цизальпинской республикой, Римской республикой. Партенопейской республикой, половиной Гельветической республики, англичане (шведов особенно никто не принимал во внимание) оккупировали часть Батавской республики. Это был вал нового нашествия, готового в любой момент перелиться через французские границы, в то время, как коррумпированная Директория не делала ничего, чтобы ему противодействовать. Так виделись события 1799 г. общественному мнению в Париже в октябре 1799 г. (начало месяца брюмера VII года Республики), когда в порт Фрежюс прибыл фрегат «Ла Коррьер», с неожиданно вернувшимися из Египта генералом Бонапартом, генералом Мюратом, генералом Ланном, генералом Мюироном и несколькими другими высшими военными на борту.

moscow_guest: В описании битвы при Нови перепутал французский правый фланг с левым и наоборот, за что извиняюсь. И заголовок звучит, как "Пирамиды и коалиции (окончание)".

moscow_guest: День Духа Наполеона Бонапарта В Париже царило беспокойство. Директория, как уже говорилось, продемонстрировала свою неспособность остановить врага. Враг, если можно так сказать, «остановился сам», вернее, его остановили генералы Республики. Кроме того, режим Директории был крайне коррумпирован – и это было общеизвестно. Популярность правящего режима упала практически до нуля. Если Вандемьерский переворот приветствовала большая часть уставших от якобинского террора «умеренных», если подавление Термидорского восстания рабочих приветствовали широкие круги буржуазии, если подавления Фримерского мятежа роялистов встретило поддержку масс республиканцев, то теперь, в середине брюмера VII года Республики (конце октября-начале ноября 1799 г.) режим стоял на страже уже исключительно самого себя, своих собственных интересов. Причём «собственных» в данном случае обозначало именно «собственных интересов директоров», а не всей Директории в целом. Директория состояла из пяти человек, права которых были, с формальной точки зрения, совершенно равны. Тем не менее, абсолютно неофициально, хоть по факту несомненно, двое среди них были «более равны, чем прочие» – Эммануэль Сиейес и Поль Баррас. Первый имел репутацию великого теоретика (известность его памфлета о Третьем сословии в начале Революции говорила сама за себя), второй же – великого «практика», участника и вождя чуть ли не всех политических «землетрясений» от Вандемьера до самого последнего момента. Первый, отдавая себе отчёт в шаткости основ, на которых стоит Директория, готовил смену режима на военную диктатуру (с собой в качестве её политического вождя, само собой). Второй также прекрасно понимая степень непопулярности правительства, в котором он участвовал и которым де-факто руководил, пытался установить контакты с «противной стороной», ведя переговоры с тайными эмиссарами короля Людовика о его мирном восстановлении на троне в Париже (разумеется, при условии адекватных «отступных» ему, Полю Баррасу). План первого был близок к осуществлению, но вмешалась судьба: генерал Жубер, изъявивший уже согласие стать «шпагой» Сиейеса, незапланированно погиб в битве при Нови и поиски пришлось начинать сначала. План второго не увенчался успехом по причинам сугубо политическим. Во-первых, Бурбоны, уже вполне «освоившиеся» в своих новых американских владениях, были не готовы предпринять активных действий в «старом королевстве» после отзыва из Европы армии Конде и начала эвакуации вандейцев. Во-вторых, британское правительство, будучи через своих шпионов в Париже, в курсе интриг директоров, видело угрозу в восстановлении власти короля Людовика XVIII «на двух континентах». Общественное мнение Британии относилось к идее «французской Реставрации», скорее, настороженно. Так, наряду с карикатурами на «кровавых якобинцев», в английской прессе появилась и знаменательная карикатура на Людовика XVIII, где тот в разорванных по шву штанах пытается, стоя одной ногой в Канаде, через океан дотянуться другой ногой до Парижа. Ходили слухи, что британцы не просто так, но с умыслом пропустили через свою блокаду «Каррер» с Бонапартом и его людьми. Так или иначе, режим был непопулярен, а популярен был вернувшийся генерал Бонапарт. Популярен, несмотря на разящее нарушение субординации. К слову, Директория вовсе не была слепа и это нарушение субординации заметила. При обсуждении известия о самовольном возвращении командующего Египетской армией на её заседании обсуждался вариант ареста генерала и суда над ним (с последующим расстрелом, естественно). Правда, этим обсуждением всё и закончилось – директоры не решились применить к генералу каких-либо санкций сразу, ну а потом было уже поздно. Как будут говорить через столетие после этих событий – «поезд ушёл». Итак, Бонапарт вернулся во Францию не как трус, убежавший от поражения, а как герой и спаситель Отечества. И в качестве «спасителя» приступил к конфиденциальному обсуждению планов «спасения» с доверенными (и вообще заинтересованными) людьми. Заинтересованных людей оказалось неожиданно много – в их числе оказались, кроме уже упомянутого Сиейеса, министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран-Перигор (масон, как и Сиейес) и министр полиции Жозеф Фуше. Правительство, таким образом, само помогало собственному свержению. Даже Баррас – и тот ничего вёл конфиденциальные беседы с египетским генералом. В результате машина заговора пришла в движение. Тем не менее, заговорщики не хотели, чтобы новая, уже какая там по счёту, «революция» выглядела обычным военным путчем, они стремились провести всю свою акцию, не выходя (ну разве что чуть-чуть, в крайнем случае) из «конституционного поля». По большому счёту, план переворота принадлежал не столько Бонапарту, сколько Сиейесу, видевшего именно себя во главе «новой Республики». Заговорщики приступили к реализации этого плана в самом конце VII года Республики, в один из дополнительных дней-«санкюлотид», не принадлежавших никакому месяцу. 16 ноября 1799 г., в «день Доблести» («Fête de la Vertu») рано утром во дворце Тюильри собрался Совет Старейшин («Conseil des Anciens») приступил к обсуждению известий о «грозном заговоре, угрожающем Республике». После краткой дискуссии были приняты два решения: о назначении генерала Бонапарта командующим вооружёнными силами Парижа и округа и о переносе заседаний Законодательного корпуса из Парижа в Сен-Клу (пригород столицы). В тот же день подали в отставку члены Директории: состоявшие в заговоре Сиейес и Роже Дюко –сами, Баррас – после убедительной беседы с Талейраном, а Луи-Жером Гойе и Жан-Франсуа Мулен – уже поздно вечером, убедившись, что Директория больше не функционирует из-за отсутствия кворума. На следующий день, «день Духа» («Fête du Génie») в «деревне» Сен-Клу началось заседание Законодательного корпуса. К этому времени депутаты уже начали понимать, что «что-то тут не то» и начали задавать «странные» вопросы о цели всего происходящего. Если Совет Старейшин дал кое-как убедить себя, то Совет Пятисот («Conseil des Cinq-Cents») оказал сопротивление (несмотря на то, что его председателем был брат генерала). Когда Бонапарт пробовал обратиться к депутатам с речью, те атаковали его (дошло даже до неудавшегося покушения на его жизнь) и вынудили бежать, после чего объявили о своей верности Конституции III года (т.е. конституции якобинской). Положение спас генерал Мюирон. Преданный товарищ Бонапарта ещё с Первого Итальянского похода, он, увидев «помятый» вид своего старого командира, обратился к солдатам с призывом «спасти своего генерала». До сих пор неизвестно, был ли это искренний порыв или же Мюирон действовал «по расчёту», опасаясь «пойти ко дну» вместе со своим шефом. В любом случае, Наполеон Бонапарт не успел произнести ни единого слова (он, по воспоминаниям современников, вообще был в прострации после провала в Совете), как его солдаты с его бывшим адъютантом во главе бросились в зал заседаний. Перед вооружённой силой депутаты, даже наиболее якобинские из них, оказались бессильны. Они просто разбежались в разные стороны, кто в двери, а кто в окно. Позже их пришлось «вылавливать» по одному по дороге в Париж, чтобы они уже задним числом подписали постановление о назначении комиссии трёх консулов в качестве правительства Республики и ещё двух комиссий для разработки новой конституции. День духа Наполеона Бонапарта завершился успехом. Следом за ним шёл День Труда. Действительно, консульскому режиму предстояло изрядно потрудиться, чтобы «выплатить» предоставленный ему «кредит доверия». Страна (а в первую очередь широкие круги собственников: буржуазии и крестьянства) ждали от нового правительства в первую очередь стабильности. Это консулы были вполне готовы предоставить – состав правительства принципиально не изменился (что неудивительно, раз важнейшие министры старого правительства сами участвовали в заговоре против него). Шаг в сторону национального примирения консулы сделали и когда освободили арестованных министром полиции противившихся «перевороту духа» депутатов Совета Пятисот. Но неизменность правительства была лишь второстепенной мерой. Главным было дать гражданам Республики ощущение стабильности их собственности. Собственности, в первую очередь, новоприобретённой. В процессе революции очень многие люди (в первую очередь, разумеется, на селе) обогатились на продаже «национальных имуществ» (т.е. бывших феодальных владений). Разумеется, они сильно опасались «Реставрации», в первую очередь, как реставрации старых владельцев их недвижимости. Городская буржуазия, совсем наоборот, опасалась возвращения якобинского «максимума» и различных версий «уравнения» в духе покойного Гракха Бабёфа. Собственники желали возможности стабильно пользоваться своей собственностью, и эту возможность Консульство было готово им предоставить. «Консульство» – это означало в первую очередь «Наполеон Бонапарт». Сразу после «дня Духа» первым среди троих равноправных консулов по умолчанию считался Сиейес – как старший и более опытный. Он же взял на себя разработку новой конституции. Тем не менее, его проект не прошёл, будучи раскритикованным Бонапартом, который представил свой собственный проект. «Конституция VIII года» или «конституция Бонапарта» была, скорее, рабочим документом, чем классическим Основным Законом государства. Единственное, что она определяла очень конкретно, это полномочия Первого Консула (в тексте документа он упоминался по имени, как и двое других консулов, Жака-Режи де Камбасереса и Шарля-Франсуа Лебрена). Во всех вопросах решающим считался голос именно Первого Консула, голоса двоих прочих были лишь совещательными. Избирательное право (в отличие от проекта Сиейеса) распространялось на всех мужчин, но оно было непрямым – граждане сами по себе не голосовали за конкретных лиц, но за состав окружной комиссии, которая, в свою очередь, утверждала «окружной список» локальных нотаблей, которые, опять же, утверждали «департаментский список», из которого выбирались члены администрации департамента. Нотабли департаментов утверждали «национальный список» кандидатов в депутаты органов законодательной власти. Такая многоступенчатая система делала фиктивной всю систему «выборов». Действительно, в дальнейшем Первый Консул лично назначал префектов, супрефектов, членов генеральных и муниципальных советов. Законодательные органы (Законодательное собрание и Трибунат) и судебные (Сенат) тоже были лишь фасадом, маскирующим личную власть Первого Консула – из-за сложной системы ротации членов, позволявших исключать из их состава «неправильных» членов. Конституция была утверждена плебисцитом, при том что её проект не был выставлен на обсуждение, а сам плебисцит прошёл, фактически, уже после введения её в действие. Теперь на повестке дня было окончание войны. Первый Консул обратился к странам. С которыми он воевал: к Австрии. Британии и Швеции с письмами, где предлагал прекратить военные действия. Положительный ответ пришёл только из Швеции – Фредрик-Вальдемар II убедился, что дальнейшая война с Францией не сулит ему особых успехов и согласился на сохранение «статус-кво». Прочие державы Второй коалиции пока что не желали мириться. Но в Европе были не только они. На востоке, в Киеве, внимательно присматривались к событиям на берегах Сены. Уже упоминалось, что общественное мнение Цесарства Многих Народов было вполне готово к примирению с Францией. Установление Консульства большая часть общества рассматривала, как позитивное явление, особенно, когда из Франции стали приходить известия о прекращении революционного хаоса и «восстановлении порядка». Сама «революция Духа» (из-за своего «мистического» звучания название быстро прижилось) виделась с берегов Днепра как аналог своей собственной «стальной революции», что делало французского Первого Консула ещё более симпатичным – многие распространяли на него те позитивные качества, которые видели в покойном «благословенном» цесаре. Теперь к сторонникам возрождения «горизонтального» союза присоединились, вслед за канцлером Винницким, цесарева-мать Мария-Кунигунда, маршал Сейма Пётр Волынский и даже противник канцлера по всем прочим вопросам старый гетман Браницкий. Поэтому, когда в мае 1799 г. в Киев прибыл из Парижа посол Первого Консула Французской Республики Арман-Огюстен-Луи де Коленкур с поздравлениями по поводу именин Его Величества Цесаря Многих Народов Станислава I (8 мая), он встретил в польской столице исключительно тёплый приём. Тем более, что французский маркиз никоим образом не напоминал хамского вида санкюлота с газетных карикатур. Казалось, в отношении Франции и Польши всё возвращается «на круги своя». Или же наоборот – наступают новые времена.

moscow_guest: Генеральное сражение Первый Консул мог быть уверен, что Цесарство Многих Народов ему больше не враг. Но и о тесном союзе пока что речь идти не могла. «Пока что» означало «пока Франция не продемонстрирует свою ценность» – пока она не разобьёт своих врагов сама. Естественно, что победа французов нужна была не столько реальным или потенциальным союзникам, сколько самим французам. Они надеялись и рассчитывали, что объявленный Бонапартом «конец революции» станет ещё и концом многолетней войны. Но для того, чтобы закончить войну, нужно было, как минимум, победить. Победа над Англией пока что, по понятным причинам, в расчёт не входила. Соответственно, Первому Консулу следовало вывести из игры своего главного континентального противника – Австрию. Но и австрийцы не сидели сложа руки. Австрийской армией в Италии командовал по-прежнему Мелас и он решил довести до конца то, что в предыдущей кампании у него получилось лишь наполовину – т.е. освободить от французов всю Италию. Французы по-прежнему сохраняли контроль над Турином и Генуей, которые ослабленному после битвы при Нови Меласу не удалось захватить в прошлом году. Австрийский командующий принял решение сконцентрировать свои силы на Турине – установление контроля над Пьемонтом представлялось ему более перспективным, чем осада Генуи, уже блокированной с моря английским флотом. Кроме того, в случае нападения на Геную, он рисковал подставить свои тылы под удар из французского Пьемонта. Поэтому Мелас приказал генералу Отту выставить заслон против возможных действий засевшего в Генуе Массена, а сам, оставив часть войск для наблюдения за проходами через Альпы, осадил Турин и находящуюся там армию Макдональда. Тем временем Первый Консул тихо и незаметно собирал свою армию. Конечно, «тихо и незаметно» собрать сильную армию невозможно по определению, но Бонапарт нашёл выход. В то время, как внимание французской прессы было приковано к Моро, в Дижоне «незаметно» формировалась «резервная армия». Согласно данным английских и австрийских шпионов, её формирование шло туго и значительной боевой силы она не представляла. Это было правдой. Но не всей правдой. Бонапарт не стал собирать свои главные силы в каком-то одном месте, но постепенно сосредотачивал у швейцарской границы одну часть за другой, как бы без связи друг с другом. Следившая за Дижоном вражеская агентура пропустила мимо внимания отдельные французские части, незаметно (на этот раз без кавычек) прибывавшие в Женеву. В Швейцарии Бонапарт не задержался. Выставив небольшой заслон против занимавшего Восточную Швейцарию (Люцерн и Цюрих) эрцгерцога Карла, он перешёл Альпы (в нескольких местах) и вышел в Италию. Для Меласа появление из-за Альп главных сил французов оказалось совершенной неожиданностью – все его планы на этом направлении принимали во внимание только отдельные отряды подкреплений для осаждённого Турина. Когда до находившегося под стенами Турина Меласа дошло известие о взятии Бонапартом Милана (15 июня 1800 г.), австрийский фельдмаршал понял, что попал в ловушку и из охотника превратился в дичь. Милан был его главной тыловой базой и теперь всеми его запасами свободно пользовались французы при полной поддержке раздражённого австрийским владычеством местного населения. С севера на помощь Турину шёл генерал Мюирон, на юге в Генуе располагалась свежая армия Массена, да и сам Макдональд в Турине наверняка не стал бы сидеть смирно, зная, что превосходство перешло к французской стороне. Ему оставалось только покинуть Пьемонт и как можно быстрее отступать к Мантуе, в противном случае ему грозило полное окружение. На это и рассчитывал Бонапарт. В этой кампании он сразу стал хозяином положения, заставив своего противника делать именно то, что он от него хотел, ибо других вариантов для него не оставалось. Для того, чтобы уйти к Мантуе, армия Меласа с неизбежностью должна была пройти вдоль через Страделлу (30 км на восток от Пьяченцы) на берегу По. Поэтому сразу после занятия Милана Бонапарт перешёл По и занял позицию у Страделлы. Это было практически идеальное место для обороны. В этом месте Аппенины подходят почти к самой По, оставляя только 4-хкилометровый проход. Разумеется, армии генерала Бонапарта было вполне достаточно, чтобы перекрыть это «бутылочное горлышко» и не пропустить австрийцев на Пьяченцу. Первый Консул мог не беспокоиться – за неимением других вариантов зажатый в треугольнике Генуя-Турин-Милан и «подталкиваемый» Макдональдом, Мюироном и Массена Мелас был обречён идти точно на Страделлу, «в пасть» французов. При этом французам не приходилось опасаться за свой тыл – австрийская армия в Швейцарии не могла быть переброшена в Италию, поскольку у неё было «по горло» дел на севере, в Баварии. В Южной Германии в наступление перешла Рейнская армия генерала Моро. Ей удалось одержать ряд побед над фельдмаршалом Краем, в частности, выбить последнего из Ульма (Вюртемберг), вторгнуться на территорию собственно Австрии в Баварии и занять Мюнхен. Итак, Мелас должен был справиться с Бонапартом собственными силами или сдаться. Он не справился. 4 мессидора VIII года Республики (23 июня 1800 г.) при Страделле произошла знаменитая битва между французской и австрийской армиями – первая битва, которой Наполеон Бонапарт командовал не просто как один из генералов Республики (формально командование «Резервной армией» принадлежало вообще генералу Луи-Александру Бертье), но как правитель Франции. Учитывая близость Павии, можно было считать битву при Страделле «реваншем» за разгром Франциска I в XVI в. На этот раз разгромлены были австрийцы. Не сумев прорваться через французские позиции, понеся огромные потери и получив известия о подходе с тыла свежих французских войск, Мелас сдался. Северная Италия вплоть до Венеции вернулась в руки французов. Одновременно (15 июля 1800 г.) Моро заключил с Краем перемирие в Парсдорфе. Боевые действия с Австрией были приостановлены. Теперь Первый Консул мог вернуться в столицу и пресечь все разговоры типа «а что если?». Он прибыл в Париж максимально скромно, без каких бы то ни было торжественных встреч. Командующим Итальянской армией был назначен генерал Мюирон. Пока продолжалось перемирие и Моро пополнял свои запасы и готовил Рейнскую армию к дальнейшим сражениям, французы в Италии продолжали наступление против местных владетелей, в трактат о перемирии не вошедших. Генерал Луи-Шарль-Антуан Дезе занял в сентябре вначале Флоренцию, а затем Ливорно, установив контроль над Тосканой. Мирные переговоры продолжались, но безуспешно – австрийцы не хотели признавать поражения. Теперь воссозданной армией командовал генерал Белльгард и главной его задачей была оборона линии от озера Гарда до Падуи, чтобы не допустить французского вторжения в собственно Австрию. Отдав себе отчёт в бесперспективности своих дипломатических усилий, Первый Консул объявил в ноябре 1800 г. о прекращении перемирия. Молодой австрийский эрцгерцог Иоганн (заменивший «неудачника» Края) ударил первым, заняв Ландсхут, а затем Ампфлинг. Не ожидавший этого Моро, сам собиравшийся переправляться через Инн, отказался от своего плана и сконцентрировал свои дивизии в районе Гогенлиндена (30 км на восток от Мюнхена). 20 ноября 1800 г. на рассвете Иоганн бросил против своего противника все имевшиеся и него силы. Ситуация была запутанной, не все войска прибыли на место, блуждая в окрестных лесах, но во второй половине дня французская дивизия генерала Ришпанса обошла австрийцев с юга, атаковав их правый фланг. Эрцгерцогу не удалось «сбросить» Ришпанса, в то время как правильно сориентировавшийся Моро бросил в атаку все свои силы. Это принесло ему полную победу. Иоганн был разгромлен и начал отступление (фактически бегство, в течение которого войска Моро взяли 20 тыс. пленных). Не бездействовала и Итальянская армия – 14 декабря Мюирон разбил Белльгарда при Поццоло. Ещё не зная о поражении Белльгарда, но будучи под впечатлением силы Моро, того же дня подписал с командующим Рейнской армией перемирие в городе Штайр (160 км на запад от Вены). Теперь поражение Австрии было несомненным и переговоры пошли гораздо легче. 30 нивоза IX года Республики (20 января 1801 г.) во французском г. Люневиль был подписан окончательный мирный договор между Францией и Священной Римской Империей Германской Нации. Левый берег Рейна, Бельгия и Люксембург отходили к Франции. Австрия признавала Батавскую, Гельветическую, Лигурийскую и Цизальпинскую республики. Вместо Великого Герцогства Тосканского создавалось Королевство Этрурия. Австрия сохранила Венецию и получило Триент (Тренто). Отдельный договор был заключён во Флоренции с Неаполем, между прочим предусматривавший амнистию всем сторонникам Партенопейской Республики, хотя о её воссоздании (как и республики Римской) речи не было. Австрия получила теперь не просто щелчок по носу, но оказалась, говоря спортивным языком, в нокдауне. При этом её положение усугублялось теперь тем, что между Францией и Цесарством вновь начал возрождаться «горизонтальный союз». Это грозило ей полной изоляцией. Никакая Британия не смогла бы ей помочь на континенте, когда она оказалась бы между французским молотом и польской наковальней. Соответственно, императору Францу II и его советникам следовало немедленно и крепко задуматься о смене всей своей внешней политики, хотя бы и на полностью противоположную. Как говорится, «не до жиру, быть бы живу».

Александр: В отсутствии итальянской и швейцарской кампаний Суворова - к описываемым событиям он в добром здравии или всё равно его смерть в 1800 году уже наступила?

moscow_guest: Александр пишет: В отсутствии итальянской и швейцарской кампаний Суворова - к описываемым событиям он в добром здравии или всё равно его смерть в 1800 году уже наступила? Срок жизни Суворова - как в РИ. На момент заключения АИ-Люневильского мира он уже умер.

moscow_guest: Гегемония и свобода Люневильский мир коренным образом изменил положение дел в Европе. Теперь Франция больше не имела на континенте никого, кого она могла бы назвать «достойным противником». Великобритания на континенте была бессильна, любая попытка высадить десант собственными силами неизбежно завершилась бы неудачей, без помощи континентальных союзников безнадёжным представлялось даже удержание принадлежащего лично королю Георгу III Ганновера. Составить же коалицию представлялось абсолютно невозможным: побеждённая под Страделлой и Гогенлинденом Австрия боялась новой войны, «как чёрт ладана», а ни одно из мелких германских государств не решилось бы вступить в войну с французами, неоднократно подтвердившими свой статус «непобедимых», без участия на их стороне Австрии. Фредрик-Вальдемар II Шведский по-прежнему «дулся» на британцев из-за Мальты, а что касается Цесарства, то сразу же после получения в Киеве известий из Люневиля цесарь Станислав, точнее, фактически правивший за него Государственный Совет («Rada Stanu»), сам направил в Париж посольство для переговоров о возобновлении «старого союза». Переговоры шли успешно, ибо делить обеим сторонам было нечего, вернее, всё, что можно было делить, принадлежало другим. Фактически Франция и Польша имели перед собой огромный германский «пирог», которым он были готовы поделиться «по справедливости». Все разногласия, которые могли возникнуть в процессе этого раздела выглядели настолько незначительными по сравнению с его масштабами, что обе стороны даже и не подумали хотя бы в общих чертах формально определить свои сферы влияния, ограничившись общим обязательством «урегулировать все возможные разногласия в процессе взаимных консультаций». В любом случае к середине 1801 г. Горизонтальный Союз можно было считать вполне восстановленным и даже больше – были все основания считать континентальную Европу находящейся под гегемонией этого возрождённого французско-польского альянса. Для Британии вопрос стоял просто: «вписаться» в этот франко-польский (в ближайшей к Острову части Европы – чисто французский) «новый порядок» или же «самоизолироваться» от континента. Последнее представлялось в Лондоне крайне рискованным шагом, могущим подорвать основу экономики Британии – торговлю с континентом. Поэтому новый кабинет Генри Эддингтона вступил в переговоры с Французской Республикой о заключении мира. Переговоры закончились подписанием в октябре 1801 г. в Лондоне предварительных условий мира, а 17 марта 1802 г. в ратуше г. Амьен – окончательной редакции мирного договора. Французы брали на себя обязательство эвакуировать свои войска с территории Рима и Неаполя, а также острова Эльба. Союзная Франции Батавская республика обязывалась компенсировать Оранской династии потери в связи с потерей ей власти в Голландии. Англичане обязывались вернуть Франции и Батавии (т.е. Голландии) большую часть их колоний в Ост- и Вест-Индии и эвакуировать все захваченные ими острова в Средиземном море, в т.ч. Мальту, а также Египет (французские войска под командованием генерала Мену капитулировали в Александрии ещё в августе 1801 г. и были эвакуированы на британских судах во Францию). Главное же, Британия обязывалась не вмешиваться в дела «республик-сестёр» в Европе, фактически признавая их бесспорной сферой влияния Французской Республики. К этому добавился договор с Турцией, признававший французскими семь островов Ионического моря («Sept-Îles» или по-гречески «Επτάνησοι»). Для Первого Консула это был триумф – после блестящих побед наступило время блистательного мира. Франция ликовала, популярность Наполеона Бонапарта взлетела до небес. Воспользовалось французскими победами и Цесарство Многих Народов. Ещё в 1801 г. оно навязало Бранденбургу и Саксонии договора о «гарантии нейтралитета», позволявшие цесарским войскам размещаться на территории этих герцогств «для защиты от внешнего врага». Необходимость подобной «гарантии» обосновывалась попытками Австрии (ещё до заключения мира с французами) втянуть оба герцогства в антифранцузскую коалицию. Теперь же их нейтральность должны были гарантировать размещённые на её территории польские гарнизоны. Фактически это означало «бархатную оккупацию» Восточной Германии, противопоставить которой никто ничего не мог: ни император Франц II, только что побитый Наполеоном и не могущий позволить себе на конфликт с его союзником, ни осторожный герцог саксонский Фридрих-Август, ни тем более меланхоличный и нерешительный Евгений Понятовский, до сих пор неуютно себя чувствовавший без направляющих советов своей матери и переживающий после смерти в 1798 г. своего отца. Единственным, кто выступил против польских «гарантий», был молодой и горячий курпринц Фридрих-Август Понятовский, сын Евгения, в знак протеста покинувший с несколькими близкими друзьями владения своего отца и эмигрировавший во Францию. С формальной точки зрения это было, однако, не «бунтом», а всего лишь «путешествием» молодого принца, так что никаких официальных последствий это неподчинение не имело. Канцлер Винницкий (именно он был автором проекта «гарантий нейтралитета») предпочёл делать вид, что верит в объяснения смущённого герцога Евгения (в мае 1802 г. тот прибыл в Киев официально на очередные именины Станислава I, а фактически – чтобы подтвердить свою безусловную лояльность своим польским протекторам) и не замечает явно враждебных Цесарству реплик о «тлеющем огне немецкой свободы, который не потушить польской тирании», звучащих в парижском салоне принца Фридриха. Зато канцлер распространил свою «гарантию» ещё и на Мекленбург. Росток превратился в базу польского Балтийского флота. Это сильно взволновало короля Швеции – теперь Шведская Померания оказывалась зажатой между польскими владениями и польскими союзниками. Вместе с тем превентивная война с Цесарством не принималась в расчёт – даже в союзе с Англией (к которому всё больше и больше склонялся двор в Стокгольме) перспективы наступательных действий оценивались достаточно скептически без помощи какой-либо континентальной державы. Таким образом Алоизий Винницкий смог показать себя в Киеве, как «сильная личность», способная расширить сферу влияния Цесарства без войны. Газеты либерального направления были полны панегириков в его честь. Но не только. Второе Регентство и правление (все понимали, что чисто номинальное) Станислава I показало, что государство может существовать и без «стальной руки цесаря». Смерть Александра Благословенного не привела ни к смуте, ни даже к сколь бы то ни было значительному кризису. Наоборот, внутри Цесарства продолжался экономический рост, а на международной арене оно одерживало успех за успехом. Это постепенно приводило часть общественного мнения к фактической «реабилитации», казалось бы, окончательно похороненных идей «золотой вольности». Разумеется, речь не шла о полном перевороте в умах и осуждении «стальной революции» – цесарь Александр оставался великим человеком даже для либералов. Но нюансы уже были другие. Предполагалось, что «золотая вольность» в её «просвещённом» варианте (а либералы были все, как один, сторонниками Просвещения) должна основываться не на низведении монарха до уровня «золотого идола» («złotego idolu»), т.е. до чисто представительских функций, но до равного с «национальным представительством» («reprezentacją narodową») уровня. Иными словами, если в александровскую эпоху Цесарский Сейм играл фактически консультативную роль при цесаре (позже – при Регентском Совете, а ещё позже – при Государственном Совете), то теперь либералы рассчитывали превратить его в орган, совместно с цесарем определяющим внешнюю и внутреннюю политику государства. Это означало неизбежный конфликт с Государственным Советом, который при таком раскладе неизбежно потерял бы какую бы то ни было самостоятельную роль. Вместе с тем, некоторые члены Совета (в первую очередь, естественно, популярный в среде либералов канцлер Винницкий) сами были заинтересованы именно в такой эволюции государственных институтов и поддерживали программу либералов. Сгруппировавшихся вокруг канцлера либералов (их наиболее яркими представителями были в то время литвин Игнатий Потоцкий и москворус Александр Радищев) их противники называли «англоманами». Те возражали им в печати (в газетах и брошюрах), объявляя себя поклонниками английского парламентского строя, а не английской внешней политики. В конечном итоге либеральное течение польской общественной жизни получило наименование «золотой партии», ставшее популярным после опубликования одним из противников «англоманов» Тадеушем Выссоготой-Закржевским памфлета против либералов «Золотая партия или символ веры англоманов» («Złota partia czyli credo anglomanów»), где довольно неуклюже критиковал базовые положения «золотой вольности». «Золотая партия» быстро оформилась в организационном плане, выделив из себя общепризнанных вождей (её возглавил упомянутый Игнатий Потоцкий) и выставив своих кандидатов на выборах в сеймы и сеймики разных уровней. Соответственно, в Цесарском Сейме 1803 г. оказалось достаточное количество послов, относящих себя к Золотой партии (теперь уже без кавычек). Вместе с тем консерваторы-«браничаки» («braniczacy», т.е. сторонники Браницкого), по привычке не придавая значения Сейму во всех вопросах, кроме чисто финансовых, договорились реорганизовать Государственный Совет, удалив из него Винницкого. Узнав об этих планах (которые «браничаки» особо и не скрывали), Золотая партия подготовила свой «ответный удар». После опубликования официального решения Государственного Совета о своей реорганизации и отзыва Алоизия Винницкого с должности канцлера по требованию «золотых» было созвано внеочередное заседание Сейма. «Золотые» полностью доминировали на этом заседании, испугав своих напором «браничаков» (которых было в целом немного) и потянув за собой колеблющихся (которые составляли подавляющее большинство). В результате Сейм принял решение об упразднении Государственного Совета и повторном назначении Алоизия Винницкого канцлером. Даже больше, по английскому образцу канцлеру Винницкому было от имени Цесарского Сейма предложено сформировать новое правительство. Вечером того же дня 18 июня 1803 г. Винницкий в новом качестве главы правительства и Потоцкий в качестве вождя сеймового большинства прибыли на аудиенцию к Станиславу I, где молодой цесарь (не особенно понимая значения своих действий, но поддавшись на вкрадчивый и уверенный голос Потоцкого), подписал номинацию канцлера на главу правительства. Золотая партия триумфовала – в самом деле, ведь она с ходу стала самой влиятельной политической силой в государстве. На политическую арену с блеском вернулась «золотая вольность».

moscow_guest: Игра в слова Пока в Европе гремели пушки, в Северной Америке всё было относительно спокойно. Но именно «относительно», от полного умиротворения и гармонии там тоже было очень далеко. Между Новой Францией и Соединёнными Штатами сохранялась постоянная напряжённость, вызванная несколькими причинами. Первая, как уже говорилось – массовые захваты земель под юрисдикцией короля «американскими фермерами» (как они называли сами себя), «интрузами» (как их называли поточно) или же «чужаками с атлантического побережья» («des étrangers de la côte atlantique» – такой термин использовали королевские дипломаты в своих многочисленных нотах государственному секретарю и президенту во Франклине. Последнее слово использовалось в газетах настолько часто, что с течением времени превратилось в стандартный для подданных короля Людовика этноним, обозначающий вообще жителей США. Теперь для франкоамериканцев (хотя так стали говорить только позднейшие историки, изучавшие эпоху становления Французской Америки для отличия жителей колоний от жителей континента – сами себя «франкоамериканцы» называли просто «французами») на восток от Аппалач располагалось уже непосредственно Атлантическое Побережье или «страна атлантистов». Разумеется, сами граждане США называли себя исключительно «американцами» и воспринимали слово «атлантист» как личное оскорбление. Впрочем, точно так же реагировали королевские подданные (в особенности, естественно, Стражи Границы) на употребление в свой адрес слова «пернатый». Кроме подобных «словесных оскорблений», неурегулированными оставались и финансовые отношения между Новой Францией и США. В ходе Войны За Независимость Соединённые Штаты взяли у Франции (разумеется, не только у неё, они были должны также Голландии и Испании) несколько десятков миллионов ливров, которые должны были возвращать по частям. К моменту провозглашения во Франции республики (1793 г.) была выплачена примерно половина общей суммы долга. Дальнейшие выплаты правительство США приостановило на том основании, что Республика – это совсем иное государство, не имеющее с Королевством ничего общего. Французская республика ответила на это в 1796 г. захватами в своих портах и на морях нескольких сот торговых судов, принадлежавших судовладельцам из США. Каперская война между Республикой и Штатами (при поддержке Британии) продолжалась до 1800 г., когда Первый Консул согласился аннулировать долг США Франции в обмен на свободу торговли между двумя странами. Но отказавшись платить долги Французской Республике, Соединённые Штаты отнюдь не собирались расплачиваться и с Французским Королевством в Америке. Основания для этого были выдвинуты примерно те же: Французское Королевство со столицей в Монреале это не то же самое, что Французское Королевство со столицей в Париже, а, соответственно, и долг США «старому» Королевству вовсе не является обязательным к возврату Королевству «новому». Королевские дипломаты возражали, что США брали в долг не у «Парижа» или «Монреаля», а у короля Людовика XVI, а, соответственно, обязаны вернуть взятые деньги ему законному наследнику – королю Людовику XVIII. Но после достижения договорённости о «нулевом варианте» с Первым Консулом во Франклине начали говорить, что стоит взять её за образец для договорённости с королём Людовиком. В принципе, прямой отказ выплатить долг (и немалый) двор в Монреале имел все основания трактовать, как casus belli, но никто не решался взять на себя ответственность за объявление войны, когда государство фактически не располагало на американском континенте боеспособной армией. Разумеется, после возвращения королевских войск из Европы положение значительно улучшилось, но всё же не настолько, чтобы Новая Франция (с формальной точки зрения – просто «Французское Королевство») могло быть уверенным в успешном исходе наступательной войны против «атлантистов». В итоге между Франклином и Монреалем продолжались бесконечные переговоры, ездили многочисленные дипломаты, сновали десятки курьеров с нотами, письмами и донесениями, но ни один практически вопрос не сдвигался с мёртвой точки: президент Джефферсон отказывался что-либо платить, король Людовик не решался объявить ему войну. Впрочем, Джефферсон, вице-президент Аарон Бэрр и государственный секретарь Джеймс Мэдисон неоднократно давали понять королевским представителям, что Соединённые Штаты готовы заплатить Его Величеству за официальную уступку некоторых территорий в Луизиане и на «так называемой Границе». На это, впрочем, не был готов пойти уже Монреаль. Таким образом, отношения между «франко»- и «англо»-американцами медленно, но неуклонно двигались к кризису, Северная Америка постепенно дрейфовала в сторону новой войны. Правительство короля Людовика отдавало себе в этом отчёт и готовилось к грядущему столкновению, укрепляя полки Стражей прибывшими из Европы эмигрантами (их стали называть «оставленными» – «abandonnés», в смысле «оставленные своей страной» или «оставившие свою страну»). «Оставленные», потеряв одну Родину, никоим образом не были настроены потерять ещё и другую, поэтому «добрый король Луи» мог на 100% быть уверен в их абсолютной преданности и решимости в случае войны биться до последнего. Ко всему, у них уже был опыт совместных действий вместе с «индейцами» (особенно это касалось бывших «шуанов»), так что между «новыми» и «старыми» Стражами Границы практически не возникало никаких серьёзных трений или конфликтов. На мануфактурах Сен-Луи, Квебека и Луисбурга налаживался выпуск собственного оружия, для продукции пороха импортировалась из Индии и производилась на месте селитра. Строились новые форты и крепости, а также укреплялись старые, такие как Поншартрен (статус города с 1790 г.), Фор-Дюкен (с 1795 г. – город Дюкенвилль), Фор-Фронтенак (с 1800 г. – город Фронтенак), Фор-Венсен (с 1795 г. – город Венсен) и другие. Правительство Людовика XVIII, намереваясь встретить будущую битву во всеоружии, старалось также привлечь в свои ряды тех французских генералов, которым было по тем или иным причинам «не по пути» с Наполеоном Бонапартом. В частности, в Канаду прибыл герой раннего этапа революционных войн генерал Пишегрю, а эмиссары графа Артуа вели тайные переговоры с другим французским героем – генералом Моро, резко недовольным Консульством вообще и «корсиканцем» – в частности. Пока же между Монреалем и Франклином продолжалась долгая и скучная «игра в слова», внимание королевского двора привлекли драматические события на юго-востоке от границ владений короля.

Александр: moscow_guest пишет: Поэтому новый кабинет Генри Эддингтона вступил в переговоры с Французской Республикой о заключении мира. А Питт Младший будет гадить? Кажется он был премьер-министром или с 1803 или с 1804, а вот был ли его предшественником Эддингтон не помню. Кстати Питт умер в 1806 году, а если ему продлить жизнь к каким бы последствиям это могло привести? Потому что его имя стало нарицательным противником Франции. Причём интересно было бы рассмотреть данный вариант как в этой АИ (впрочем навязывать не имею права), так и в РИ-наполеоновских войнах или мире императора Павла. Кстати о Павле. Вы довольно подробно касаетесь потомства Софии от АИ-брака с Понятовским, но ведь и Пауль, сводный брат Понятовских (и пусть не российский император, а герцог Ольденбургский) здесь явно переживает 1801 год. У него имеется какая-то роль в событиях? Я думаю логично видеть его каким-нибудь шведским сателлитом. Потому что владения в Северной Германии, цесарство далеко (да и слабо), а Франция близко и сильная. А вот шведский король не утратил военной мощи и если его убедит его королева Луиза, может как-то гарантировать безопасность ольденбургского герцогства. Рядом есть ещё и Дания, но те вроде заклятые противники. Ну и по событиям в Америке - напомните, вероятно казни Наполеоном герцога Энгиенского тоже не случается (если он эммигрировал во владения Людовика Восемнадцатого)?

moscow_guest: Александр пишет: А Питт Младший будет гадить? Так же, как и в РИ. Ушёл в отставку, его место занял его коллега из тори Эддингтон, который заключил Амьенский мир. После отставки Эддингтона "младший" вернётся обратно и проживёт столько же, сколько в РИ. Александр пишет: Кстати о Павле. Вы довольно подробно касаетесь потомства Софии от АИ-брака с Понятовским, но ведь и Пауль, сводный брат Понятовских (и пусть не российский император, а герцог Ольденбургский) здесь явно переживает 1801 год. У него имеется какая-то роль в событиях? Я думаю логично видеть его каким-нибудь шведским сателлитом. Потому что владения в Северной Германии, цесарство далеко (да и слабо), а Франция близко и сильная. А вот шведский король не утратил военной мощи и если его убедит его королева Луиза, может как-то гарантировать безопасность ольденбургского герцогства. Рядом есть ещё и Дания, но те вроде заклятые противники. "Северная политика" здесь будет совершенно иная, чем в РИ из-за активной политики Цесарства (притом благодаря борьбе только что сложившихся партий далеко не всегда разумной). К слову - при чём тут Луиза? В данной реальности Луиза-Августа-Вильгельмина-Амалия Мекленбургская никакого отношения к дому Гогенцоллернов иметь не будет. Александр пишет: Ну и по событиям в Америке - напомните, вероятно казни Наполеоном герцога Энгиенского тоже не случается (если он эммигрировал во владения Людовика Восемнадцатого)? Разумеется, герцог Энгиенский здесь командует своим полком на Границе и Наполеон о нём даже и не вспоминает. И никакой Маргадель и никакой Кадудаль за Первым Консулом не охотятся - у них тоже полно собственных дел за океаном. Топоним "Сен-Никез" тоже в историю никак не войдёт. Вообще, здесь (об этом будет в одной из следующих глав) Наполеон и Бурбоны достигнут соглашения о разделе сфер влияния, после чего борьба между ними прекратится "ввиду исчезновения предмета спора".

Александр: moscow_guest пишет: К слову - при чём тут Луиза? В данной реальности Луиза-Августа-Вильгельмина-Амалия Мекленбургская никакого отношения к дому Гогенцоллернов иметь не будет. Я думал, что супруги шведских Гогенцоллернов совпадают с АИ-супругами их прусских прототипов. moscow_guest пишет: "Северная политика" здесь будет совершенно иная, чем в РИ из-за активной политики Цесарства (притом благодаря борьбе только что сложившихся партий далеко не всегда разумной). Ну а в Дании кажется у вас близкие родственники по женской линии цесаря правят - дети сестры Благословенного или что-то в этом роде насколько я припоминаю. Так что интересы какие-то там (на севере Европы) присутствуют.

moscow_guest: Чёрное и белое Воспользовавшись заключённым с Великобританией миром в Амьене, Первый Консул решил восстановить контроль метрополии над своей колонией на острове Сан-Доминго. На острове было неспокойно с самого начала Революции. Первые выстрелы прозвучали здесь в октябре 1790 г., когда мулат Венсан Оже, хозяин плантации сахарного тростника, поднял восстание, требуя для мулатов равных прав с белыми. Повстанцы Оже требовали равных прав только для 30 тысяч «цветных», не затрагивая вопрос об отмене рабства (или тем более равноправия) для полумиллиона негров-рабов. Восстание мулатов было подавлено в феврале 1791 г., но это был ещё далеко не конец революции на «сахарном острове». Новое обострение ситуации произошло 22 августа того же 1791 г., когда на севере Сан-Доминго восстали уже непосредственно негры-рабы. Из их среды выделился харизматичный вождь по имени Франсуа-Доминик Туссен-Бреда . К моменту начала восстания он был уже, впрочем, свободен, даже более, сам являлся хозяином нескольких рабов, принадлежа, таким образом, к элите среди негров. Тем не менее, а возможно, наоборот, благодаря этому, Туссен-Бреда стал одним из, а затем и вообще неоспоримых вождей восстания. В 1793 г. он сменил фамилию с «Бреда» (по названию поместья, где он когда-то был рабом) на «Лувертюр» («L’Ouverture» – «открывание», вероятно в смысле «тот, кто открывает брешь в рядах врагов»). Отряды Туссен-Лувертюра (всего его импровизированная чёрная армия составляла примерно 2-3 тыс. чел.) отличались высокой дисциплиной. В 1793 г. он на короткое время заключил союз с Испанией (в то время – членом антифранцузской коалиции), вторгшейся на западную, французскую часть острова, но быстро разорвал его, перейдя на сторону французских республиканцев, после того, как якобинский Конвент объявил об отмене рабства. Тогда же он получил свою полную «легализацию» в качестве бригадного, а затем и дивизионного генерала армии Республики. Однако и с Республикой его отношения укладывались далеко не гладко. Когда в 1797 г. на Сан-Доминго решением Директории вернулся из Франции комиссар («председатель гражданской комиссии») Леже-Фелисите Сонтонакс, Туссен-Лувертюр силой посадил его на корабль и отправил обратно в метрополию. В 1798 г. Туссен-Лувертюр добился крупного военного и политического успеха: ему удалось подписать с британским генералом сэром Томасом Мэйтландом конвенцию об эвакуации британских войск с острова и открытия портов Сан-Доминго для торговли, в том числе и с британцами. Это решение вызвало резкие возражения назначенного Директорией губернатора Габриэля де Эдувиля, но Туссен не прислушался и к нему, изгнав его с острова так же, как и до этого Сонтонакса. Перед тем, как покинуть остров, губернатор Эдувиль сделал «ход конём», освободив генерала Андре Риго (вождя местных мулатов, контролировавшего юг острова) от обязанности подчинения Туссену. В ответ Туссен начал наступление на Юг и к июлю 1800 г. взял его под контроль, уничтожив при этом несколько тысяч мулатов. Эвакуация англичан отдала в ему руки весь остров целиком, включая испанскую его часть, чем чёрный генерал не преминул воспользоваться, заняв её в марте 1800 года своими войсками. За месяц до этого он получил всю официальную власть на острове – Первый Консул назначил его капитан-генералом Сан-Доминго. Чуть позже Туссен-Лувертюр принял конституцию, которая провозглашала его «пожизненным губернатором». Хотя это и не было открытым разрывом с метрополией, было ясно, что «губернатор», склонный к личной власти ничуть не меньше, чем Первый Консул, никогда не согласится быть под чьей-либо командой, кроме своей собственной. Итак, Первый Консул принял решение подавить мятеж своего капитан-генерала и направил на Сан-Доминго экспедиционный корпус своего шурина Шарля-Виктуара-Эммануэля Леклерка (высадился в Кап-Франсэ на северо-западе острова в феврале 1802 г.). Одновременно, его войска высадились и в других портах как западной, французской, так и восточной, в прошлом испанской части острова. Туссен-Лувертюр был вынужден отступить вглубь страны. Войска Леклерка занимали город за городом, сопротивление повстанцев, даже столь упорное, как при осаде города Крет-а-Пьерро (посередине дороги между Порт-о-Пренсом и Кап-Франсэ) в марте 1802 г., не приносило результата. Поэтому генералы повстанцев один за другим «меняли фронт» и переходили на сторону победоносного Леклерка, оставляя «генерал-капитана» Туссен-Лувертюра в одиночестве. В значительной степени, сами они воспринимали это как классическое «освобождение от тирана», ибо вождь повстанцев правил на острове, как неограниченный диктатор, «первый среди чёрных», как писал он в посланиях Первому Консулу, именуя того, в свою очередь, «первым среди белых». На сторону французов перешли чёрные генералы Кристоф, Дессалин, в конце концов в мае сложил оружие и сам Туссен-Лувертюр. Что касается мулатов, то они приняли французскую сторону сразу же (к примеру Александр Петион после бегства с захваченного неграми Юга во Францию вернулся вместе с войсками Леклерка). Итак, к маю на острове Сан-Доминго всё успокоилось. Но, как оказалось, ненадолго. 4 прериаля X года Республики (24 мая 1802 г.) Первый Консул подписал закон о восстановлении рабства в тех колониях, что были возвращены Франции по Амьенскому миру. На Карибах под этот закон подпадали острова Сен-Люсия, Тобаго, Мартиника и Гваделупа, куда (конкретно на Гваделупу) также был направлен контингент французских войск под командой генерала Ришпанса (одного из героев Гогенлиндена). Известия о событиях на Гваделупе разрушили только что восстановленный на Сан-Доминго мир. Туссен-Лувертюр оставаясь под наблюдением французов в своём доме, тайно отправлял письма своим сторонникам, призывая их оставаться в готовности к действию. Зная, как «первый среди чёрных» относится к присланным из Франции губернаторам, Леклерк решил действовать превентивно и в июне выслал вождя повстанцев во Францию, где тот вскорости умер в крепости Фор-де-Жу близ границы со Швейцарией от воспаления лёгких в непривычном для него климате. Климат же самого острова сыграл злую шутку с самим Леклерком – в его армии началась эпидемия жёлтой лихорадки, унёсшая в течении пары месяцев почти пятнадцать тысяч его солдат. Воспользовавшись таким ослаблением французских войск и видя, что дела на острове идут в плохом направлении, в октябре поднял восстание вождь мулатов Петион, а через небольшой промежуток времени к нему присоединился снова сменивший фронт Дессалин. В ноябре 1802 г. от жёлтой лихорадки умер и сам Леклерк. И таким вот образом недоразумение, связанное с недостаточно точной формулировкой (в тексте закона указывались территории, где рабство восстанавливалось, но не указывались те, где в силе оставалась прежняя отмена рабства) привело к возобновлению войны, имевшей крайне важные последствия для последующей истории Северной Америки. Камешком, сдвинувшим лавину последующих событий, оказался один из предводителей восстания мулатов Андре Риго. После подавления его выступления он бежал в Новый Орлеан, а позже перебрался в Монреаль. К слову, плыл он туда не морским (вокруг земель «атлантистов»), а речным путём вверх по Миссисипи, потом вверх по Огайо, затем на лошадях до озера Эри, позже опять по земле вокруг Ниагарского водопада и, наконец, через озеро Онтарио и реку Св.Лаврентия попав в королевскую столицу. Это путешествие произвело на ранее не покидавшего свой остров мулата огромное впечатление и сильно укрепило его в мысли обратиться за помощью к монарху, владеющему столь обширной страной. Правда, сам Людовик XVIII его не принял, но зато Риго был внимательно выслушан его братом. Граф Артуа пришёл к выводу, что присоединение к королевским владениям острова Сан-Доминго является вещью вполне реальной и притом не требующей выделения каких-то совсем уж невероятных сил. По словам Риго (эта беседа состоялась ещё до высадки Леклерка), мулаты (хоть и побитые Туссен-Лувертюром) готовы перейти на сторону короля немедленно после прибытия на остров его людей, что же касается негров, то многие из них весьма недовольны «тиранией Туссена» и тоже готовы перейти на сторону королевского губернатора, если тот, разумеется, приведёт с собой королевский эдикт о полном и безусловном запрещении на острове рабовладения. Идея представлялась графу Артуа весьма перспективной не только с точки зрения «чести королевского имени», но и чисто коммерческой. До Революции и последующей войны Сан-Доминго был основным поставщиком сахара в Европу (не только во Францию). Соответственно, восстановление производства сахара сулило превратить Людовика XVIII ещё и в «сахарного короля» с соответственным увеличением его доходов. Граф приступил к неофициальным переговорам с теми, от кого зависело принятие такого решения – со своим братом Людовиком, который должен был отдать приказ о направлении на Сан-Доминго эскадры с десантом и с депутатами Ассамблеи Новой Франции, которые должны были эту операцию профинансировать. Сам король Людовик отнёсся к идее экспедиции в Карибское море достаточно осторожно, вместе с тем, дав понять, что подпишет все необходимые приказы в случае, если Ассамблея выделит на это предприятие необходимые средства. Депутаты-популяры (т.е. представители класса буржуазии) проект поддержали достаточно горячо – от нарисованных в одночасье ставшим популярным Риго соблазнительные картины морской торговли между американскими и карибскими владениями «доброго короля Луи» захватывало дух. Вместе с тем сеньоры, в отличие от популяров, не особенно интересовались дальними предприятиями, интересуясь больше собственными локальными проблемами. Кроме того, увеличение доходов короля, как и расширение его владений многим из них представлялось угрозой независимости их собственных доменов. Но и среди сеньоров организованной оппозиции «карибской экспедиции» не было, тем более, что войска для «экспедиции» планировалось набирать не из числа личных отрядов сеньоров, но среди «оставленных». Проблема была в другом. После первоначального энтузиазма пришли известия об успешной высадке войск Первого Консула и «умиротворении» Сан-Доминго. Настроения изменились, реальной полномасштабной войны с «республиканцами» популяры желали ничуть не больше сеньоров. Но сообщения об эпидемии, новом совместном восстании мулатов и негров против армии Бонапарта, а, главное – о смерти командующего (в чём многие весьма религиозные жители Новой Франции увидели «божью волю») вновь подняли «карибскую экспедицию» на гребень волны. 15 декабря 1802 г. Ассамблея утвердила выделение средств на «восстановление королевского знамени на острове Сан-Доминго и иных колониях Карибского моря». Командующим королевской эскадрой был назначен старший сын графа Артуа Луи-Антуан герцог Ангулемский. Командование «карибским корпусом» (примерно 15 тыс.чел.) было возложено на Армана-Эмманюэля до Плесси, герцога Ришелье. Ещё до отплытия корпуса Ришелье (немедленно после принятия закона Ассамблеей) на Сан-Доминго отплыл Риго с декларацией Людовика XVIII к «своим добрым подданным на острове Сан-Доминго и иных островах Карибского моря», где он напрямую брал на себя обязательство отменить «на вечные времена» рабство там, где оно существует и не восстанавливать его там, где оно уже отменено. Первым эту декларацию прочитал своим солдатам Петион, позже – Дессалин. Известие о скором прибытии «карибского корпуса» вызвало новый всплеск восстания. Войска республиканцев (после смерти Леклерка командование принял его заместитель Рошамбо, в прошлом освободитель Бостона от англичан) оказались зажаты в нескольких ключевых портах, в то время как вся территория вокруг них контролировалась повстанцами. Ришелье высадил свой корпус в Порт-о-Пренсе в феврале 1803 г. Окружённый гарнизон республиканцев сложил оружие под обязательство Ришелье не препятствовать его эвакуации во Францию. Не так гладко пошло в порту Гонаив. Если в Порт-о-Пренс вошли вместе с Ришелье войска Петиона, то в Гонаив его союзником был ненавидящий белых генерал Жан-Жак Дессалин, люди которого не считали для себя обязательным соблюдение условий капитуляции, напали на пленных и попытались перебить их. Дошло до столкновений между солдатами Ришелье и Дессалина. Жан-Жак, впрочем, не стал провоцировать эскалацию конфликта и успокоил в конце концов своих подчинённых. Узнав о прибытии Ришелье, продвижении его на Север, а также о событиях в Гонаив, Рошамбо и французы окончательно потеряли присутствие духа. Ещё до этого они были в значительной степени деморализованы ужасным (по меркам европейцев) климатом, засадами повстанцев за каждым кустом и жёлтой лихорадкой, потери от которой превышали потери от боевых действий. Теперь своё положение виделось Рошамбо исключительно в чёрных тонах, сопротивление – совершенно бесперспективным, а соглашение с герцогом – единственным способом избежать бесславной смерти от рук дикарей. Поэтому, когда королевские войска и их союзники подошли к стенам Кап-Франсэ, Рошамбо буквально на следующий день отправил в штаб Ришелье парламентёров, которые предложили королевскому губернатору (эдикт Людовика XVIII назначал Ришелье губернатором «Сан-Доминго и прилегающих островов») позволить его людям свободно покинуть остров и отплыть во Францию. Ришелье, никоим образом не желающий нести дополнительные потери, на это так же немедленно согласился. 15 марта 1803 г. между представителями Французского Королевства и Французской Республики было подписано соглашение о капитуляции войск последней. Сан-Доминго, а также острова Гонав и Тортуга в западной (изначально французской) части острова официально вошли в состав Новой Франции. В восточной, изначально испанской, части пока что сохранялось присутствие войск Республики под командой генерала Керверсо, но дни их власти там были сочтены – Ришелье намеревался взять под свой контроль весь остров. Однако он, как и прежде, стремился избежать чреватого ненужными потерями прямого военного столкновения. Поэтому в своём очередном письме графу Артуа он предложил брату короля план дипломатической комбинации, которая, в случае успеха, сулила коренным образом изменить отношения двух Франций.

Александр: moscow_guest пишет: Командование «карибским корпусом» (примерно 15 тыс.чел.) было возложено на Армана-Эмманюэля до Плесси, герцога Ришелье. Одессы-Мамы не будет? Или эта территория ещё под властью Османской империи? Крым вроде давно у вас присоединён к владениям Цесарства, однако после этого крупных войн не было, где проходит граница я не помню, а если Ришелье сидит в Новом Свете, то Одессы наверное не видать.

moscow_guest: Александр пишет: Одессы-Мамы не будет? Или эта территория ещё под властью Османской империи? Крым вроде давно у вас присоединён к владениям Цесарства, однако после этого крупных войн не было, где проходит граница я не помню, а если Ришелье сидит в Новом Свете, то Одессы наверное не видать. Одессы здесь не будет, на её РИ-месте так и останется маленький посёлок Хаджибей (на текущий момент - пограничный пункт с турецкой стороны). А памятник "дюку" будет стоять в Порт-о-Пренсе.

moscow_guest: Тень величия Рима Суть плана Ришелье заключалась в урегулировании отношений между королевским двором в Монреале и Первым Консулом в Париже. До сих пор обе стороны рассматривали друг друга в качестве мятежников: первые – «якобинских», вторые – «роялистских». Соответственно, единственным вариантом действий в отношении мятежников могло быть только их уничтожение и восстановление на контролируемой ими территории «легальной власти», т.е. власти «единой и неделимой Республики» или же «священной династии Бурбонов» – в зависимости от точки зрения. Все переговоры между двумя сторонами конфликта могли вестись, таким образом, исключительно о капитуляции одной из сторон. Естественно, такая постановка вопроса ставила отношения между Республикой и Королевством в тупик, поскольку ни та, ни другая сторона не имела физической возможности нанести военное поражение другой. Атлантический океан надёжно разделял враждующие стороны, исключая возможность десанта из Европы, как и из Америки. Кроме того, и у тех и у других на первое место давно уже выдвинулись совсем другие проблемы: правительство Людовика XVIII считало главной внешней угрозой экспансию США, для Первого Консула главным врагом была по-прежнему Англия. Герцог в письме к брату короля поставил вопрос ясно: дальнейшее противоборство с Республикой не лежит в интересах короля. Там же он коснулся темы, крайне важной для королевских подданных: возобновление торговли со «старой Францией» принесёт значительные доходы коммерсантам Новой Франции. И подсказал ему, на кого граф может опереться в этом вопросе: «партия популяров, весьма в росте коммерции заинтересованная, несомненно окажет сему проекту поддержку как в Ассамблее, так и в печати». Доводы герцога убедили графа. Естественно, подобные разговоры велись при монреальском дворе уже и раньше, но тогда никто не решался прямо заявить о необходимости «замирения» с ненавистной Республикой. Поддержка этого проекта столь высокопоставленным лицом, как граф Артуа, в корне меняла дело. Как оказалось, расчёт губернатора Сан-Доминго на поддержку популяров полностью оправдался. Приглашённые в дом «Месье» их лидеры встретили этот проект просто восторженно. Возникла даже неловкая пауза, когда Луи-Рене Фремон, крупный судовладелец из Квебека и владелец монреальской газеты «Народный голос» («Le voix populaire») – неофициального органа популяров, прервал речь графа своим восклицанием: «Наконец-то!». Нарушение этикета, впрочем, окупилось. На следующий день (20 апреля 1803 г.) в его газете за подписью «LRF» появилась редакционная статья под заголовком «Две Франции – одна война», где как раз излагались основные тезисы плана примирения с республиканцами. Сам факт появления такой статьи в печати говорил о многом. Уже то, что тираж «Народного голоса» не был конфискован, а он сам не был закрыт на следующий день, свидетельствовало о наличии сильной поддержки «наверху». В нескольких городах Границы дошло до ряда недоразумений, когда подчинённые местным сеньорам Стражи конфисковывали приходившие по почте экземпляры газеты с этой статьёй, как «якобинскую литературу». Впрочем, либеральные идеи вообще не пользовались среди Стражей Границы популярностью. Тем не менее сеньоры в целом не выступили против этого проекта. Европа была далеко и тамошние дела их особо не интересовали. Вскоре и сам Людовик XVIII санкционировал переговоры с Первым Консулом. Вести их было поручено Эммануэлю-Анри-Луи-Александру де Лоне, графу д’Антрег. В середине мая в д’Антрег прибыл в Лондон и встретился «на нейтральной территории» с посланником Батавской республики Рутгером-Яном Шиммельпеннинком, известным своими близкими контактами с Наполеоном Бонапартом. Шиммельпеннинк обещал д’Антрегу передать Первому Консулу предложения короля при первой же оказии. «Оказия» подвернулась очень быстро. После подписания договора в Амьене противоречия между Францией и Британией никуда не делись. Французы продолжали контролировать «республики-сёстры», вмешиваясь в их дела и меняя их статус, как им хотелось. Французские таможни по-прежнему не допускали во Францию английских промышленных товаров. В свою очередь англичане по-прежнему отказывались эвакуировать свои войска с острова Мальта и из Египта, несмотря на всю добрую волю Первого Консула – тот предлагал передать остров Мальта нейтральной Швеции (Фредрик-Вальдемар II был формально главой мальтийских рыцарей), на что в Лондоне ответили отказом, раздражив против себя и шведов. Наконец британский кабинет издал распоряжение об аресте в британских портах французских и голландских судов, в ответ на что Бонапарт приказал арестовать всех подданных Британской короны, пребывающих на территории Французской и Итальянской республик. Итак, через несколько дней после встречи в батавском посольстве, 30 марта 1803 г. Британия денонсировала Амьенский договор и вновь объявила войну Франции и её союзникам. Шиммельпеннинк был вынужден покинуть Остров и вернуться в Голландию. Через несколько месяцев, в сентябре он был назначен послом в Париже, где и вручил Бонапарту полученное им от д’Антрега письмо графа Артуа к «главе французского правительства Его Превосходительству Наполеону Бонапарту». Возобновление войны с Англией оказалось исключительно полезным стимулом для достижения договорённости между двумя… скажем нейтрально – «правительствами». Разумеется, переговоры велись тайно – идеологические соображения обеих сторон не позволяли признаться, что «воины свободы» и «тираны» (или, глядя с другой стороны, «воины веры» и «безбожные якобинцы») «добивают торг» между собой и делят «сферы влияния». Поэтому они велись не в Париже и вообще не во Франции, а на территории Батавской Республики, причём не в столице, а в провинциальном городе Арнем. Со стороны Республики присутствовал бывший посол в Лондоне генерал Антуан-Франсуа Андреосси, со стороны короля – всё тот же граф д’Антрег. Первый Консул отдавал себе отчёт, что вплоть до заключения окончательного мира с Британией он не сможет обеспечить себе контроль над заморскими колониями. Господство на морях Royal Navy также отрезало рынки Франции от «колониальных товаров». Фактически после провала экспедиции Леклерка и разрыва Амьенского мира французские колонии представляли собой «отрезанный ломоть» (для Франции, естественно). Граф Артуа (именно он контролировал ход переговоров из-за океана) понимал, что возвращение его старшего брата в Париж – совершенно нереальная вещь. Поэтому торговались больше для проформы: об использованных титулах, о сроках передачи, о сумме компенсации. При наличии доброй воли сторон соглашение было достигнуто достаточно быстро. 22 ноября 1803 г. д’Антрег и Андреосси подписали протокол, копии которого были направлены в Париж и в Монреаль на утверждение правителей. Согласно Арнемскому протоколу французские колонии на Антильских островах признавались принадлежащими Бурбонам. Бурбоны обязывались выплатить за них компенсацию в четыреста тысяч франков по частям (такую сумму популяры-союзники графа Артуа готовы были выплатить «для сохранения приличий»). Гарнизоны Республики на Антильских островах покидали их с развёрнутыми знамёнами, при чём Бурбоны обязывались ещё до отплытия выплатить им все задолженности в жаловании звонкой монетой. К слову, Андреосси пробовал включить в число отдаваемых колоний ещё и Гвиану (при выплате дополнительной компенсации, естественно), но «Месье» решил, что игра не стоит свеч и отказался платить за не сулящую особых доходов отдалённую территорию в Южной Америке. Франкоамериканцы во Франции и французы в Америке должны были быть трактуемы властями, как обычные подданные дружественного иностранного государства. Франция старая и Франция новая возобновляли между собой торговлю и брали обязательство не препятствовать торговым сношениям партнёра с третьими странами. De facto это был договор об установлении двусторонних дипломатических отношений, но у него была своя специфика. Поскольку de iure обе стороны считали себя «законным правительством Франции» и никоим образом не собирались от этого статуса отказываться, договор никогда не был опубликован. С точки зрения официальной политики День Революции XI года Республики (по иронии судьбы соглашение с «роялистами» было достигнуто именно в столь «многозначительный» день) не выделялся ничем, ни одна газета ни во Франции, ни в Америке не опубликовала ни одного официального сообщения. Но уже в 1804 г. во французских портах (тех, что не оказались в английской блокаде) стали появляться суда под флагом с белыми лилиями (с английской точки зрения – нейтральных). Поначалу это выглядело странно, но потом все привыкли. Для разъяснения текущей политической ситуации во французских газетах (полностью и без исключения контролируемых министерством полиции) стали появляться статьи, воспевавшие величие Рима, а в особенности его раздел на дружественные Западную и Восточную Империи, принёсший римлянам в обеих её частях мир и благополучие. В Карибском же море Арнемский протокол позволил его вдохновителю герцогу Ришелье без боя занять восточную часть Сан-Доминго, а позже взять под свой контроль острова Мартиника, Сен-Люсия, Тобаго и Гваделупа. Именем короля Людовика населению островов было объявлено об отмене восстановленного Бонапартом рабства. И таким вот образом Бурбоны получили там славу освободителей.

moscow_guest: Европа на момент Амьенского мира (март 1802 г.)

Александр: Глядя на карту хочется спросить насколько вероятны например локальные военные конфликты Цесарства и Персии в районе "нейтральной" территории Дагестана и Чечни или в "Багдаде всё спокойно"? Ну и в Италии папская область граничит с территорией Цизальпинской республики. Там Пия VII то выгоняли, то возвращали в это время. А похода Суворова не было. Был ли конкордат Наполеона во Франции (1801).

moscow_guest: Александр пишет: Глядя на карту хочется спросить насколько вероятны например локальные военные конфликты Цесарства и Персии в районе "нейтральной" территории Дагестана и Чечни или в "Багдаде всё спокойно"? Аналогично реальным русско-персидским конфликтам. В этом регионе изменилось только название империи на севере (ну и ещё нет Георгиевского трактата с Картли-Кахетией). Александр пишет: Ну и в Италии папская область граничит с территорией Цизальпинской республики. Там Пия VII то выгоняли, то возвращали в это время. А похода Суворова не было. Был ли конкордат Наполеона во Франции (1801). Границы в Италии аналогично реалу (в т.ч. цизальпинско-папская граница). Вторая итальянская кампания Наполеона пошла с чуть другой стартовой позиции (французы не сдали Геную и Турин), но завершилась, как в РИ, только вместо хаотичной РИ-битвы при Маренго АИ-Мелас был красиво и безупречно разбит при Страделле (как, кстати, Наполеон и собирался сделать в нашей РИ). Конкордат тоже есть.

moscow_guest: Северная Америка на момент Арнемского протокола (ноябрь 1803 г.)

Александр: судя по этой карте Бурбонам, британцам и Цесарям предстоит "делить" Орегон (мирно или нет?) (испанцы отвалятся, если их территории станут как и в РИ независимыми от метрополии, а Наполеон видимо также полезет в Испанию, а вот откуда там взялись американские претензии?). А вот британцев с учётом отколовшихся колоний в Новом Свете совсем мало. Можно даже предположить, что США при отсутствии возможности расширения на запад могут предложить политику экспансии -"собирания" всех английских территорий в Северной Америке (может ли Ньюфаундленд и Багамы присоединится? - в РИ как раз была попытка захватить Канаду в 1812 году, но тут у Британии нет таких ресурсов для удержания Ньюфаундленда). Вероятно при ослаблении Испании также возникнет спор за Флориду между Бурбонами и США. Но думаю во Флориде больше шансов у североамериканцев. Какую роль может сыграть Текумсе?

moscow_guest: Александр пишет: а вот откуда там взялись американские претензии Основанием для претензий США на будущий Орегон служат результаты экспедиции [url=https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D1%80%D0%B5%D0%B9,_%D0%A0%D0%BE%D0%B1%D0%B5%D1%80%D1%82]Роберта Грея[/url] в 1790-93, когда он исследовал между прочим, устье реки Колумбия и установил там флаг США. Александр пишет: Можно даже предположить, что США при отсутствии возможности расширения на запад могут предложить политику экспансии -"собирания" всех английских территорий в Северной Америке (может ли Ньюфаундленд и Багамы присоединится? - в РИ как раз была попытка захватить Канаду в 1812 году, но тут у Британии нет таких ресурсов для удержания Ньюфаундленда). Несомненно, здесь США и Британия (точнее, Компания Гудзонова Залива) будут действовать рука об руку, чтобы задавить франкоамериканцев. Александр пишет: Вероятно при ослаблении Испании также возникнет спор за Флориду между Бурбонами и США. Но думаю во Флориде больше шансов у североамериканцев. Какую роль может сыграть Текумсе? Борьба за Флориду, безусловно, будет. Правда, её конкретный ход я ещё до конца не обдумал.

moscow_guest: Мир с позиции силы Итак, Арнемский протокол положил конец противостоянию «роялистов» и «республиканцев» – обе стороны скрепя сердце признали право конкурентов на существование. «Западная империя» и «восточная», принципы монархии и принципы свободы, разделённые океаном, нашли своё modus vivendi. И те и другие прекратили бесплодные попытки низвергнуть друг друга. Франкоамериканцы могли отныне посвятить все свои силы решению их собственных американских проблем (о них ещё будет речь ниже), французы же европейские теперь могли пользоваться плодами своих побед на полях битв, не беспокоясь об опасности «реставрации Бурбонов». Действительно, победы Первого Консула принесли Европе мир. Мир почти что всех и почти что со всеми. Мир царил между Францией и Швецией, между Францией и Австрией, между Францией и Испанией, между Францией и Неаполем, между Францией и Цесарством. Отношения между последними, причём, всё больше и больше напоминали «горизонтальный альянс» старых времён. Это не на шутку пугало кабинет в Вене – Австрия всё больше и больше чувствовала себя, как железный прут между французским молотом и польской наковальней. Посему там возобладали настроения «не до жиру – быть бы живу», иначе говоря – победил прагматический подход. Во главе новой политики встал тот же самый человек, что стоял и во главе старой – граф Кобенцль. Если раньше венский кабинет делал всё, чтобы подавить французскую революцию или, по крайней мере, максимально ослабить Францию, то теперь тот же самый Кобенцль делал ещё больше, чтобы уверить Францию в своей самой искренней дружбе. Этот «прагматический подход» осуществлялся в два этапа: первый заключался в том, чтобы убедить Первого Консула и его министра Талейрана в самых добрых намерениях Австрии, а второй – в том, чтобы убедить их же (а по возможности – и прочих французов) в том, что добрые намерения Австрии добры в гораздо большей степени, чем аналогичные намерения двора в Киеве. Иными словами, австрийцы намеревались стать в глазах французов большими их друзьями, чем поляки. А у подданных цесаря тем временем царила атмосфера праздника. Получив власть, «Золотая партия» делала всё, чтобы убедить сограждан в своём патриотизме и разорвать ещё сохраняющиеся ассоциации между «вольностью» и хаосом. Во-первых, всячески прославлялось имя покойного Александра I «Благословенного», что должно было избавить «золотых» от образа «ниспровергателей», и примирить приверженцев старых идей «Стальной революции» с новыми порядками. Во-вторых, в столице и крупных городах регулярно организовывались различные торжества и праздники, что должно настроить широкую публику на оптимистический лад. И наконец, в-третьих, правительство постаралось реально упрочить международное положение Цесарства, реализовывая самые смелые проекты на международной арене, благо победы Первого Консула успешно «вывели из игры» противников «горизонтальной коалиции». Одним из следствий установления французской гегемонии в Западной Европе стало «упорядочивание» Германии, так называемая «медиатизация». Она предусматривала «укрупнение» существовавших до сих пор германских государств, в частности, ликвидацию независимых (точнее, формально подчинявшихся только императору Священной Римской Империи) вольных городом, епископств и аббатств, кроме некоторых, а также ликвидацию многих мелких феодальных владений, остававшихся в таком «полунезависимом» статусе со времён Вестфальского мира. Князья упраздняемых владений получали, однако, компенсацию в виде повышения своего юридического статуса – отныне они с формальной точки зрения были равны по положению новым суверенам их бывших земель. Ликвидация германской чересполосицы оказывалась, таким образом, весьма на руку великим державам, получившим возможность увеличить свою территорию без всяких войн и даже без больших усилий. Первый Консул таким образом усилил своих главных сателлитов в Германии – Баден и Вюртемберг. Свой «кусочек» от медиатизации получила также Австрия: её прагматическая дружба с Францией окупилась приращением принадлежащей ей Баварии (в её состав вошли, между прочими, Аншпах, Аугсбург и бывший «вольный город» Нюрнберг. Проблемы с медиатизацией начались, однако, в Германии восточной. Цесарь Станислав был к этому времени уже давно совершеннолетний (требуемых законами 14 лет он достиг иже в 1800 г.) по-прежнему не проявлял интереса ка государственным делам, что, естественно, чисто явочным порядком привело к перераспределению власти в пользу канцлера и Сейма. При том, что и канцлер и маршал Сейма принадлежали к той же самой партии и реализовывали ту же самую программу, такое положение дел устраивало всех. Цесарь устраивал торжественные приёмы, раздавал ордена и торжественно открывал в разных городах памятники своему великому отцу, в то время, как канцлер и маршал занимались политикой. Политика внутренняя считалась успешной, поэтому вся активность крутилась вокруг политики внешней. После реализации «гарантий нейтралитета» для Бранденбурга, Мекленбурга и Саксонии (поточно называемых «księstwami gwarancyjnymi» – «гарантийными княжествами»), правительство Винницкого стало активно использовать эти государства в качестве своих орудий, выступая как бы от их имени, но, естественно, в своих собственных интересах. «Бархатная оккупация» позволяла, кроме того, и нейтрализовать слабые и редкие попытки Станислава I проявить «самостоятельность». Так, когда одна из его многочисленных фавориток начала слишком настойчиво просить своего царственного любовника о какую-нибудь «тёплую» должность для своего брата, то канцлер (узнав об этом от своих людей среди слуг цесаря) решил этот вопрос раньше, чем монарх успел его об этом попросить – приказом военного министра этот брат получил повышение в чине и должность военного коменданта Ростока. Таким образом, канцлер продемонстрировал, что просить о чём бы то ни было его лучше, чем цесаря. Вообще назначения в Восточную Германию на военные и дипломатические должности достаточно часто использовалось правительством, чтобы «купить дружбу» влиятельных фамилий. В результате важные должности в «гарантийных княжествах» занимали в большинстве своём случайные люди, больше озабоченные собственным положением, чем проведением единой государственной политики. Наоборот, государственная политика всё чаще и чаще шла «на поводу» частных интересов. Так официальное присоединение к Цесарству владений умершего в апреле 1804 г. не имевшего прямых наследников герцога Ноймарка в качестве очередного воеводства Короны было произведено в первую очередь для того, чтобы «умаслить» влиятельную новгородскую семью Строгановых, представители которой получили там ряд важных должностей (включая должность воеводы) и торговых привилегий. До поры до времени это, однако, не играло особой роли. В самих княжествах не было сил, способных бросить вызов «польской супрематии», французы до поры до времени считали эти земли законной польской сферой влияния, австрийцы, как уже говорилось, без поддержки Первого Консула не решались предпринять против Цесарства каких-либо конкретных шагов, не считая систематических жалоб на поляков из уст посла в Париже князя Клеменса фон Меттерниха. Кроме того, антипольскую (точнее, прогерманскую) кампанию продолжал вести пребывающий в Париже наследный принц Бранденбурга Фридрих Понятовский. Бранденбургский принц был менее сдержан в выражениях, чем австрийский посол, поэтому Талейран неоднократно получал ноты от посла Цесарства с требованиями «приструнить» принца. Талейран вежливо обещал довести до сведения Первого Консула и принять меры, но не делал ничего, предпочитая иметь «карманного принца» при себе «на всякий случай». Винницкий тем временем старался максимально использовать свою «добрую карту» и хорошую оказию в виде медиатизации. На западной границе Саксонии находились княжества Саксен-Гота, Саксен-Веймар, Ройсс и другие, а на запад от Бранденбурга – союзный английскому Ганноверу Брауншвейг, а также Анхальт-Дессау, Анхальт-Бернбург, Анхальт-Кётен и Анхальт-Цербст (родина покойной Софии Понятовской). Все эти владения канцлер намеревался в рамках медиатизации присоединить к Саксонии и Бранденбургу, а, соответственно, и распространить на них польские «гарантии нейтралитета». От самих княжеств, понятно, в этом деле зависело очень мало и тамошние князья начали безропотно готовиться к переезду в Берлин и Дрезден. Но неожиданно появилась загвоздка. В Киеве намеревались медиатизировать в пользу Саксонии не только Ройсс и прочую феодальную «мелочь», но и княжество Байройт, вытягивавшееся «языком» от саксонской границы до Нюрнберга. Одновременно такие же самые намерения имела и Австрия, претендовавшая на Байройт в рамках медиатизации в пользу принадлежавшей ей Баварии. Винницкий проигнорировал все письма графа Кобенцля, будучи уверенным, что ни на что серьёзнее письменных протестов Австрия не решится. Но вышло по-другому. Кобенцль сделал «ход конём»: в ноябре 1804 г. он обратился к Бонапарту, как к «верховному арбитру Европы» – именно такую формулировку употребил в разговоре с Первым Консулом посол Меттерних. Талейран отправил в Киев письмо, где вежливо предлагал посредничество Франции в разрешении «байройтского казуса». Винницкий был вынужден его принять.

Александр: moscow_guest пишет: в ноябре 1804 г. он обратился к Бонапарту, как к «верховному арбитру Европы» – именно такую формулировку употребил в разговоре с Первым Консулом посол Меттерних. Он ещё не провозгласил себя Императором? Само по себе появление нового "цезаря" на западе вызовет неудовольство цезаря восточного или того, кто за ним стоит. Если Брауншвейг союзник Британии - вряд ли его будут медиатизировать в пользу Бранденбурга (если только в пользу Ганновера). Хотя чем же недрволен наследный принц Бранденбургский-его владения округляются. А что Швеция получит в медиатизации? По карте у неё во владении внушительная Померания. Может быть заинтересована в присоединении соседнего Мекленбурга.

moscow_guest: Александр пишет: Он ещё не провозгласил себя Императором? Само по себе появление нового "цезаря" на западе вызовет неудовольство цезаря восточного или того, кто за ним стоит. Нет, пока не провозгласил. В РИ катализатором для трансформации Консульства в Империю было покушение на Бонапарта и последующие попытки покушений, а здесь их нет - Наполеон и Бурбоны "разошлись полюбовно". Александр пишет: Если Брауншвейг союзник Британии - вряд ли его будут медиатизировать в пользу Бранденбурга (если только в пользу Ганновера). Так во-первых, Цесарство - союзник Франции (пока что), которая в состоянии войны с Англией (про провал Амьенского мира я ещё не написал, но он, увы, состоялся, хоть и чуть позже РИ), а во-вторых - правительство Цесарства испытывает сильное "головокружение от успехов" (успехов Наполеона ) и начинает терять чувство меры. Александр пишет: Хотя чем же недрволен наследный принц Бранденбургский-его владения округляются. Наследный принц прежде всего недоволен тем, что в Бранденбурге и прочих "гарантийных княжествах" распоряжаются поляки, а не немцы и именно они решают за них. Александр пишет: А что Швеция получит в медиатизации? По карте у неё во владении внушительная Померания. Может быть заинтересована в присоединении соседнего Мекленбурга. Мекленбург - одно из "гарантийных княжеств", de facto вассал Цесарства. Вообразивший себя всемогущим канцлер никому ничего по своей воле не отдаст. Кроме того, Мекленбург не подлежит медиатизации, ибо достаточно большой само по себе.

Александр: moscow_guest пишет: в Бранденбурге и прочих "гарантийных княжествах" распоряжаются поляки, а не немцы Ну он сам полуполяк-полунемец.moscow_guest пишет: Мекленбург не подлежит медиатизации, ибо достаточно большой само по себе. Шверинский Мекленбург большой. А Стрелиц какой-то совсем мелкий.

moscow_guest: Александр пишет: Шверинский Мекленбург большой. А Стрелиц какой-то совсем мелкий. Если Мекленбург-Стрелиц к кому и присоединять - то к Бранденбургу, причём при известном желании можно обойтись и без медиатизации, оформив это как "внутрисемейное дело": герцог Евгений Понятовский - зять герцога Карла Мекленбург-Стрелицкого. Для своего сына она нашла невесту в соседнем герцогстве Мекленбург-Стрелиц - в 1785 г. в Потсдаме отпраздновали свадьбу между принцем Евгением-Августом Понятовским и Шарлоттой-Георгиной-Луизой-Фридерикой, дочерью герцога Карла Мекленбург-Стрелицкого. В 1786 г. у молодой пары родился сын Фридрих, а в 1789-ом – дочь Шарлотта. Александр пишет: Ну он сам полуполяк-полунемец. Фридрих вырос в Бранденбурге в окружении немцев, причём деятелей высокой культуры, которых спонсировал его дед, а потом отец. Он ощущает себя в первую очередь немцем, а поляков воспринимает, как наглых чужаков, настырно лезущих в чужие дела и пользующихся неспособностью отца дать им отпор.

Александр: А какую роль играет сын Екатерины Софии от первого мужа во всех этих интригах?

moscow_guest: Александр пишет: А какую роль играет сын Екатерины Софии от первого мужа во всех этих интригах? Старается по возможности в своём Ольденбурге держаться в стороне от "битвы титанов", понимая, что в случае чего его герцогство просто пойдёт "на растопку" (а то и он сам разделит судьбу своего alter ego ).

moscow_guest: Мир с позиции силы (окончание) Конференция представителей заинтересованных держав прошла в Париже в марте 1805 г. Австрийскую сторону представлял всё тот же посол Меттерних. С польской стороны из Киева прибыл специальный посланник канцлера государственный советник Кшиштоф-Кароль Издембский. С французской стороны председательствовал, разумеется, министр Талейран. Меттерних в своих аргументах напирал на справедливость и права народов, на то, что жители Байройта искренне желают присоединения к родственной Баварии. Издембский возражал, что тамошний князь уже прибыл ко двору в Дрездене, тем самым подтвердив желание присоединиться именно к Саксонии. Разумеется, все эти рассуждения о «правах» и «желаниях» народа княжества Байройт не имели никакого реального значения, всё решалось истинным соотношением сил великих держав. Издембский собирался воспользоваться проблемами Франции. В марте 1804 г. «приказал долго жить» Амьенский мирный договор между Францией и Великобританией. Англичане с самого начала воспринимали мирный договор, как своё поражение. Надежды на трансформацию Амьенского договора в долговременный мир были подорваны неуступчивостью Первого Консула в торговых (он не соглашался подписать с Британией торговый договор) и политических (Батавская и Гельветическая республики, а также ряд территорий в Италии по-прежнему оставались под французской оккупацией) вопросах. Не оставался в долгу и «туманный Альбион» – британский кабинет даже и не думал о выводе войск из Египта и Мальты (в последнем случае – даже невзирая на протесты Фредрика-Вальдемара II, в этом вопросе вполне солидарного с Французской Республикой). Тем не менее, Эддингтон не решался порвать с Бонапартом первым. Ситуация была для Соединённого Королевства крайне неблагоприятной. Бонапарт, как уже говорилось, практически установил гегемонию в Западной Европе. В Европе восточной практически без ограничений «правило бал» дружественное Первому Консулу Цесарство. Австрия держалась Бонапарта, только в дружбе с ним находя свой единственный шанс на спасение. Американские Бурбоны, когда-то заклятые враги Республики, теперь торговали с ней, как ни в чём не бывало. Долгие переговоры между Первым Консулом и послом в Париже Уитвортом не приносили результата. Но поскольку шансов на создание некой новой (третьей по счёту) антифранцузской коалиции не просматривалось никаких, они продолжались, по-прежнему долго и безнадёжно. Но, как верёвочке не виться, конец всё равно будет. Раз англичане не желали взять на себя ответственность за разрыв, её взяли на себя французы. 11 флореаля XII года Республики (1 мая 1804 г.) Первый Консул выдвинул Уитворту окончательный ультиматум: если Британия не эвакуирует Мальту до конца месяца, Франция объявит ей войну. «Лимит» уходов и лавирований был исчерпан за последний год, теперь Уитворт знал точно, что Бонапарт не шутит, как знал, что его правительство не пойдёт на уступки. Поэтому он вечером того же дня покинул Париж. В Кале его ждало известие о начале военных действий между его страной и Францией. В Лондоне правительство подало в отставку, бразды правления принял в свои руки Уильям Питт-младший, решительный сторонник «войны до победы». И этой новой англо-французской войной и намеревался воспользоваться советник Издембский. Расчёт польского правительства заключался в том, что французы, занятые проблемами с англичанами (Первый Консул в ожидании прибытия своего флота сконцентрировал главные силы своей армии в лагере под Булонью), не станут мешать своим старым друзьям «подставлять ногу» их старым врагам. Этот подход имел смысл и вполне мог бы увенчаться успехом, если бы не сам Издембский – советник вёл себя более, чем самоуверенно, несколько раз прямо заявив в присутствии самого Первого Консула, что «правительство Его Цесарского Величества займёт Байройт, будет на то согласие Франции или нет». Понятно, что такая наглость (особенно по контрасту с Меттернихом, представлявшим, казалось, саму обходительность и преданность) не могла понравиться генералу Бонапарту. «Этот хлыщ», – сказал он после одной из встреч с Издембским, – «разговаривал со мной так, как будто бы это он, а не я выиграл битву при Страделле». Опасения в отношении политики Цесарства подогревались и донесениями из Киева посла Коленкура. Маркиз сообщал, что «в киевском обществе и в правительственных газетах прямо говорят о необходимости раздела Австрии и установлению общей польско-французской границы по Дунаю, если не по Рейну». Становилось ясно, что Издембский представляет не только свои собственные амбиции, но и амбиции всей правящей в Польше «золотой партии», явно потерявшей связи с реальностью. Очевидно было, что уступка в «байройтском вопросе» вызовет лавину следующих требований и-таки вынудит Францию вступить в войну если не с Австрией, так со ставшим внезапно резко агрессивным Цесарством. Поэтому Бонапарт принял решение ответить польским притязаниям «нет». 11 жерминаля XII года Республики (1 апреля 1805 г.) он, вынес свой вердикт в качестве арбитра – Байройт должен был отойти Австрийской Империи. Издембский уже на следующий день отбыл в Киев. Винницкий и Потоцкий объявили в Сейме, что не могут признать «столь возмутительного попрания прав и умаления чести Светлейшего Пана и Его Цесарства». Сейм большинством голосов поддержал позицию канцлера и правительства. 3 мая 1805 г. польские войска под командованием генерала Хортицкого вступили на территорию Байройта. Тем не менее, они опоздали – город Байройт было уже занят армией генерала Мака от имени Австрии. Польский ультиматум сдать город Мак, само собой, отклонил. Хортицкий приступил к регулярной осаде. Позднейший писатель сказал по этому поводу: «началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие».

moscow_guest: Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах Хортицкий собирался (согласно плану Министерства Войны) взять Байройт с ходу, а если не удастся – осадить его. В Министерстве исходили из того, что Австрия, увидев решимость Цесарства «взять своё», уступит, опасаясь получить войну на два фронта. Предполагалось, что Первый Консул может воспользоваться занятостью Австрии войной с Цесарством для атаки на неё или, по крайней мере, использует сложившуюся ситуацию для давления на Вену. Соответственно, австрийские войска в Байройте, посопротивлявшись «для очистки совести», отойдут, оставив княжество полякам. На случай «непредвиденного упрямства» гофкригсрата предполагалось нанести удар в Богемии, после чего капитуляция императора Франца II предполагалась делом решённым. Поэтому тот факт, что Мак-таки упредил Хортицкого в занятии Байройта, представлялся последнему мелочью, не способной изменить общего (успешного для поляков) положения дел. Но это (как оказалось позже) было далеко не так, позднейшие историки, оценивая манёвр Мака, часто называют его «соломинкой, переломившей хребет верблюду». Ну или же «последней каплей». Об этом стоит рассказать подробнее. Мак заперся в Байройте, Хортицкий, потерпев неудачу при первом штурме города, перешёл к регулярной осаде. Осаждавшие и осаждаемые без спешки копали апроши и контрапроши, практически не предпринимая активных действий, кроме периодических обстрелов города и нескольких вылазок разной степени успешности. В Мюнхене между тем столь же неспешно под командованием фельдмаршала Шварценберга собиралась армия для деблокады Байройта. В отличие от военных действий дипломатические манёвры разворачивались стремительно. Меттерних в Париже добился приёма у самого Первого Консула и, чуть ли не плача, попросил помощи против «ничем не спровоцированного вероломства цесаря». Талейран попытался организовать «примирительную встречу» между представителями обеих формально союзных Франции империй. Но эта инициатива натолкнулась на откровенное противодействие польской стороны. Издембский, как уже было сказано, к этому времени уже покинул французскую столицу, а польский посол Александр Ходкевич не имел, по его словам, полномочий обещать что-либо конкретное в байройтском вопросе. Из опубликованной позже дипломатической переписки стало ясно, что это было частью плана Винницкого – канцлер планировал тянуть время в ожидании того, как успехи цесарского войска поставят Бонапарта перед свершившимся фактом. Ввиду того, что молниеносного захвата Байройта не получилось, было решено привести в действие вторую часть плана. Генерал Костюшко 18 мая 1805 г. вторгся в Богемию, без боя заняв Острау. Он планировал перейти в решительное наступление в направлении Ольмюца и далее на Брюнн, но после того, как 21 мая австрийцы помешали ему переправиться через Одер у Манкендорфа, ему пришлось задержаться в поисках более удобного места для переправы. Кроме того, его сильно беспокоили партизанские действия венгерских гусар на его флангах. В результате наступление цесарских войск выдохлось и все военные действия свелись к вялым манёврам вдоль Одера, занявшим несколько месяцев, ставших для судьбы войны ключевыми. Пока войска противоборствующих сторон находились в состоянии оперативного пата, международное положение коренным образом изменилось – и не в пользу Цесарства. Главным фактором этих изменений оказались события, происходившие на противоположном конце Европы и, казалось, не имевшие никакого отношения к польско-австрийскому противоборству. После провала надежд на стабильный мир с Британией, Наполеон сделал ставку на её окончательный разгром в результате высадки на Острове. Для этого он сосредоточил в уже упомянутом лагере под Булонью главные силы своей армии в ожидании подхода главных сил своего флота, чтобы перевезти её через Ла-Манш. Будучи хорошо осведомлённым от своих многочисленных агентов о приготовлениях Первого Консула, британское Адмиралтейство делало всё, чтобы не допустить этой высадки. Французский Атлантический флот был блокирован в Бресте, флот Леванта – в Тулоне. Тем не менее флоту Леванта удалось прорвать английскую блокаду и соединиться с союзным испанским флотом в Кадиксе. После этого разработанный французами план предусматривал поход объединённой эскадры к побережью Америки. Это, в свою очередь, должно было заставить главные силы Royal Navy покинуть Ла-Манш и отправиться на защиту находящихся под угрозой британских владений на Антильских островах, вследствие чего для размещённых в Булонском лагере сил Армии Берегов Океана («l'Armée des côtes de l'Océan») открылась бы возможность для десанта в Южной Англии. Первый Консул надеялся также привлечь к операции базировавшийся на острове Сан-Доминго флот Бурбонов (официально – «Французского Королевства»), пообещав им передачу всех захваченных английских колоний в согласии с духом Арнемского протокола. Соответствующие послания были направлены как в Порт-о-Пренс губернатору Сан-Доминго герцогу Ришелье, так и в Монреаль непосредственно королю. Следует отметить, что Первый Консул обращался к королю, как к «Его Величеству Людовику XVIII, королю Обеих Франций» («À Sa Majesté Louis XVIII, roi des Deux Frances») (именно так звучал официальный «американский» титул Людовика). На подобном соблюдении формальностей настоял Талейран, полагая, что подобная лесть поможет перетянуть давнего конкурента на сторону Франции. Бонапарт рассудил, что одно только титулование ни к чему конкретному его, как Первого Консула, не обязывает, и это письмо подписал. В Монреале обращение Первого Консула (хоть и строго конфиденциальное) было встречено, в основном, с удовлетворением. «Реверанс» с титулом сыграл в этом свою роль. Со стороны (особенно со стороны «Monsieur» графа Артуа) всё выглядело так, как будто Первый Консул склоняется перед величием королевской короны и признаёт себя чуть ли не королевским наместником «Старого Королевства». Однако войну против Англии двор начинать не спешил. В значительной мере на это решение повлияли письма в Монреаль от Ришелье. Герцог предостерегал перед опасной авантюрой, настаивая, что возможный (именно «возможный», а не «гарантированный») захват нескольких островов не скомпенсирует Королевству ущерба от полномасштабной войны с Британией и нарушению торговли с ней, а уверениям Первого Консула (по-прежнему – «Республики», подчёркивал Ришелье) о быстром взятии Лондона нельзя слишком доверять – это не первый и, вероятно, не последний случай, когда дипломаты выдают желаемое за действительное. В результате Бонапарт так и не получил в ответ от короля ничего более конкретного, чем заверения в «Нашей благосклонности» и разрешения набирать воду и закупать продовольствие в портах Новой Франции. Впрочем, последнее в условиях дальнего похода было вещью весьма полезной, чем и воспользовался французский адмирал Пьер де Вильнёв, загрузив запасы и оставив больных матросов в портах Гонаив, Кап-Франсэ и Сан-Доминго (бывшей столицы принадлежавшей некогда Испании части одноимённого острова). Тем не менее, карибский поход Вильнёва оказался неудачным – адмирал, хоть и некоторое время маневрировал в районе острова Ямайка, а позже – острова Барбадос, не предпринял никаких активных действий, кроме бомбардировки столицы Барбадоса г. Бриджтаун, не решившись, впрочем на полноценный штурм. В результате ему так и не удалось убедить британского командующего адмирала Нельсона в серьёзности своих намерений и в начале мая 1805 г. принял решение вернуться в Европу. Увы, волей судьбы стало так, что близ Азорских островов эскадра Вильнёва была замечена фрегатом Феникс, который вовремя доставил информацию об этой встрече адмиралу Нельсону. Британец рассудил, что франко-испанский флот идёт в Брест и решил перехватить его в Бискайском заливе. 10 июня флоты Вильнёва (20 кораблей) и Нельсона (25 кораблей) встретились в районе мыса Финистерре у берегов испанской Галисии. Фатальное невезение Вильнёва продолжалось: не считая численного превосходства англичан и их лучшей подготовки (самые подготовленные кадры французских морских офицеров в основном перешли на службу Бурбонам в Америку), ему «изменил» ветер. Флот Нельсона оказался с подветренной стороны по отношению к нему, чем англичанин и воспользовался для атаки франко-испанцев. Бой у Финистерре завершился полным успехом Нельсона – французский флот был разгромлен (12 кораблей были захвачены призовыми командами англичан), сам Вильнёв был убит во время абордажа его флагмана «Бюсантор». Французский флот был уничтожен почти полностью, за исключением. Наступившая темнота позволила испанскому адмиралу Федерико Гравине увести три из оставшихся испанских кораблей в порт Ферроль, а двум сильно повреждённым французским кораблям уйти в порт Виго. Получив известие о катастрофе при Финистерре, Бонапарт понял, что шансы на завоевание Британии исчезли надолго. Оставалось сконцентрироваться на наведении порядка в Европе, всё в большей степени «отбивавшейся от рук». Осада Байройта продолжалась долго и нудно – Винницкий предпринял несколько попыток штурма, Мак их все отбил, после чего всё осталось, как было. В Богемии чересчур осторожный Костюшко был заменён генералом пехоты Михаилом Кутузовым, получившим строгий приказ возобновить наступление, перейти Одер и взять Брюнн. «Старый союзник» – Цесарство Многих Народов превращалось в явную угрозу европейскому порядку, своим неповиновением подвергая сомнению доминирующую позицию Франции Бонапарта. Первому Консулу ничего не оставалось, как устами министра Талейрана предъявить Ходкевичу ультиматум: если польская армия не прекратит враждебных действий против Австрии и не вернётся в пределы Цесарства, Французская Республика объявит Цесарству Многих Народов войну. Инструкции послу из Киева были ясными – не идти ни на какие уступки. Соответственно, Ходкевичу ничего не оставалось, кроме как потребовать у Талейрана паспорт и покинуть пределы Франции. Пока шли переговоры Талейран-Ходкевич, Первый Консул не бездействовал. Раз поражение Вильнёва при Финистерре выбило у него из рук меч против англичан, он обнажит его против поляков. Польша несколько веков была полезна Франции, как союзник, теперь она стала врагом. Против врага дозволены все средства, поэтому Армия Берегов Океана должна теперь быть использована против поляков. Соответственно, ей нужно новое название: не «Армия Берегов» – «берега Богемии» существуют только у Шекспира, но Великая (или «Большая») Армия («la Grande Armée»). Великая Армия немедленно выступает из Булони и её части, распределившись по разным дорогам и не мешая друг другу, следуют на главный театр военных действий в Богемию. Сказано – сделано! Французские колонны маршировали на восток. В середине августа они перешли французскую границу и продолжили марш через Вюртемберг, через австрийскую Баварию, через собственно Австрию, через Богемию. По дороге французское вмешательство решило судьбу осады Байройта. При приближении к городу армии генерала Дезе Хортицкий снял осаду и отошёл в пределы Саксонии. Теперь, впрочем, старые границы уже не имели значения, так что войска Дезе-Мака вступили в Саксонию вслед за ним. Хортицкий отступал на Цвиккау, но Дезе перехитрил его, обойдя с севера и перехватив дорогу, после чего 15 августа 1805 г. разбил вблизи городка Вайшлиц, что позволило ему продолжить наступление вглубь беззащитной Саксонии. Но одновременно с этим войска Цесарства одержали победу в Богемии. 16 августа Кутузов при Дойч-Еснике разбил противостоявшего ему Карла-Филиппа цу Шварценберга, переправился через Одер и занял наконец-то Ольмюц, создав угрозу Брюнну. В случае падения Брюнна могло бы стать реальным наступление непосредственно на Вену, так что сложившаяся ситуация крайне беспокоила гофкригсрат. Остатки побитой армии Шварценберга сосредоточились в окрестностях Брюнна, намереваясь, получив подкрепления из Праги и Вены, дать Кутузову решительное сражение. Но главной надеждой австрийцев были не столько собственные силы (их оценка в соотношении с силами Цесарства не вызывала у австрийских генералов особого оптимизма), а спешащие на помощь французские войска во главе с самим Первым Консулом. Так же оценивал ситуацию и Кутузов, намереваясь разбить Шварценберга до подхода французов. Он двинулся на Брюнн. Находясь в г. Вишау и получив данные разведки о местоположении австрийской армии на запад от г. Аустерлиц, он на следующее утро двинулся туда. Когда во второй половине дня 28 августа 1805 г. польская и австрийская армии вошли в соприкосновение, австрийские войска заняли позицию на высотах Працен фронтом на восток. Часть своих войск Шварценберг разместил вдоль речки Литава (фактически большого ручья), чтобы не дать обойти себя с правого фланга. Позиция имела то преимущества, что с юга в районе Сачан, Тельниц и Сокольниц её обход был невозможен из-за расположенных там больших прудов. Тем не менее Кутузов, воспользовавшись своим превосходством в артиллерии вначале опрокинул этот правый фланг Шварценберга, а затем и его самого сбросил с Праценских высот. Наступившая ночь прекратила кровопролитное сражение. Поляки Кутузова заняли старые австрийские позиции на высотах Працен, а австрийцы Шварценберга отошли немного (примерно 3 км) на запад, за ручей Гольдбах. Боевой дух австрийской армии после второго уже поражения от поляков был надломлен и единственное, что удерживало Шварценберга на месте, были курьеры от Наполеона, обещавшего своё прибытие уже утром следующего дня. В свою очередь Кутузов, хоть и не знал наверняка о местоположении Первого Консула и его армии, рассчитывал, что ему удастся разбить австрийцев до того, как французы успеют вступить в битву, после чего он намеревался дать им бой и разбить своими превосходящими (после выхода из игры Шварценберга) силами. Утром 29 августа 1805 г. (11 фрюктидора XIII года Республики) сразу после рассвета поляки начали атаку на позиции князя Шварценберга. Основной удар наносился на его правом фланге, чтобы отрезать его от дороги на Вену. Уже к десяти утра стало ясно, что австрийцы терпят поражение (уже третье за эту кампанию) от Кутузова. Австрийский левый фланг и центр были опрокинуты и отступали. Но в этот момент, как «deus ex machina» вмешался Первый Консул. Вначале во фланг наступавшим полякам ударили только что подошедшие французские дивизии, отбросив их. Далее на штурм высот Працен двинулся генерал Мюирон, захвативший их и установивший там свои орудия. Попытки так не вовремя спустившихся вниз поляков отбить свои старые позиции обратно успеха не имели – артиллерия Мюирона косила взбиравшиеся по склону полки, а когда примерно в час дня Кутузов отозвал наступавшие на Тельниц и Сокольниц полки, чтобы-таки отбить с их помощью потерянные высоты, в контрнаступление перешёл и, казалось бы, разбитый Шварценберг, прижав польские войска к непроходимым прудам. А примерно в два часа дня был убит (вероятно, одним из вышедших в тыл польского войска егерей консульской гвардии) сам Кутузов, после чего войско Цесарства обратилось в паническое бегство. Первый Консул одержал одну из самых своих блистательных побед.

Александр: А что будет со Священной Римской Империей? У вас в основном идёт речь об Австрии, но учитывая положение дел - вряд ли имеются основания для роспуска СРИ и замены её Австрийской Империей и Рейнским союзом, во всяком случае прямо сейчас.

moscow_guest: Основания такие же, как и в РИ - Наполеон желает получить контроль над Германией. Естественнно, с учётом профранцузских настроений в АИ-Восточной Германии вместо РИ-"Рейнского союза" он создаст иное государственное образование, но ему в этом по-прежнему мешает сам факт существования СРИ. А кроме того, у Габсбургов в данной АИ поле для манёвра ещё меньше, чем в РИ, так что им точно так же придётся "проглотить пилюлю" от своего французского протектора. Ну и некоторые замеченные опечатки: Французский флот был уничтожен почти полностью, за исключением. Выделенное - лишнее. Часть своих войск Шварценберг разместил вдоль речки Литава (фактически большого ручья), чтобы не дать обойти себя с правого фланга. ... Тем не менее Кутузов, воспользовавшись своим превосходством в артиллерии вначале опрокинул этот правый фланг Шварценберга Разумеется, речь о левом фланге.

Александр: У Бернандота видимо альтернативная судьба будет, не быть маршалу шведским королём, хотя может королевский трон будет где-то в другом месте. (Гогенцоллернов вряд ли куда-то получится деть, при всех недостатках Фридриха-Вильгельма (или Вальдемара), это ж не Густав Адольф). А братьев и Мюрата также рассажает королями Наполеон I или как? Правда он сам пока не торопится стать императором французов...

moscow_guest: Александр пишет: У Бернандота видимо альтернативная судьба будет, не быть маршалу шведским королём, хотя может королевский трон будет где-то в другом месте. (Гогенцоллернов вряд ли куда-то получится деть, при всех недостатках Фридриха-Вильгельма (или Вальдемара), это ж не Густав Адольф). А братьев и Мюрата также рассажает королями Наполеон I или как? Правда он сам пока не торопится стать императором французов... Шведский трон однозначно занят, так что придётся Бернадоту в родных пенатах счастья искать. А троны для членов семьи Наполеон, став императором, естественно, выкроит. Некоторые - как в РИ, некоторые - нет.

moscow_guest: Судный день Цесарства Многих Народов Известия об исходе битв при Вайшлице и при Аустерлице стали неожиданностью для правительства в Киеве. Что хуже, там не поняли их реального значения. В восприятии упоённого предыдущими успехами киевского политического света они были ничуть не более, чем временными, а главное, случайными неудачами, за которые поносят ответственность лишь конкретный Хортицкий и конкретный Кутузов (мир праху его), но никак не политика Золотой партии в целом. В лучшем (или же худшем, как сказать) случае часть вины за «временные неудачи» лежит и на министре войны, назначившем их на свои посты. Именно этой версии придерживался канцлер Винницкий, старательно отводя все подозрения от самого себя. Разумеется, во всём виноват министр войны, а не канцлер. Поэтому старый министр был отправлен в отставку (официально – по состоянию здоровья), а на его место назначен новый – генерал дивизии Павел Строганов, что с одной стороны позволяло представить общественному мнению «новые лица», а с другой – ещё более укрепить альянс канцлера с влиятельной новгородской фамилией. Новый министр проявлял решительность и обещал «наказать вероломного француза». Канцлером в согласии с маршалами обеих палат был объявлен новый рекрутский набор, начали формироваться новые полки, а уже сформированные выдвигались к границе. В городах Короны формировалось ополчение для обороны перед возможным французским вторжением. Был созван экстраординарный Сейм для утверждения новых налогов на содержание войска. Сеймы некоторых комиссарий (естественно, напрямую угрожаемой Коронной, Русской, Литовской и, что стоит особо отметить – Сибирийской и Силезской) проявили инициативу и выделили деньги на формирование новых частей, не дожидаясь решения центральных властей. На богемской границе в Силезии из остатков армии Кутузова и прибывших из глубины страны полков формировалась Силезская армия под командой генерала дивизии Михала Суходольца. Вообще сословия Силезии проявили значительный энтузиазм в отношения обороны края. На собранные по подписке средства граждан одной только Вратиславии, был сформирован целый полк «вратиславских стрелков». Охотно записывались добровольцами в цесарское войско также жители Оппельна, Брига, Лигница и других городов. Силезцы явно демонстрировали своё активное нежелание возвращаться обратно под скипетр Габсбургов. Вместе с тем далеко не все подданные цесаря Станислава проявляли такой энтузиазм. Так Сеймы Новгорода, Москворуссии и Украины вообще не стали поднимать вопроса о «военных суммах». Здесь, правда, вряд ли шла речь о нелояльности цесарю, ведь послы соответствующих комиссарий проголосовали «за» на государственном уровне в Киеве. Но вот комиссариальный сейм Прибалтики, хоть и поднял вопрос о выделении «военных сумм», но отклонил его. Прибалтику населяли в основном немцы, и они предпочитали выжидать, «не выходя из шеренги». Вообще энтузиазм в отношении войны против французов, подобный силезскому, был среди немцев скорее исключением, чем правилом. Но если прибалтийские «остзейцы» просто выжидали, то жители сопредельных «гарантийных княжеств» часто открыто выступали против польских войск и администрации, в том числе с оружием в руках. Началось это со стихийного восстания в городе Цвиккау сразу после известий о победе Дезе. Жители разоружили небольшой цесарский гарнизон и закрыли городские ворота, не впуская туда отступавших от Вайшлица солдат в цесарских мундирах. Показательно, что ядром восстания в Цвиккау оказались некое подразделение саксонской армии во главе со своим лейтенантом, также из числа отступавших. Только благодаря этому лейтенанту люди цесаря избегли самосуда горожан. Но не так легко отделались цесарские гарнизоны в других саксонских городах. Гарнизоны Геры и Альтенбурга были перебиты после того, как повстанцы (по прибытии свидетелей восстания в Цвиккау) штурмом взяли их казармы. В г. Хёмниц полякам не помогло даже то, что они сами сложили оружие перед толпой горожан. Города выходили из повиновения полякам один за другим. Одиночных солдат ловили и убивали жители деревень, через которые они пытались пройти. Продвигавшихся вглубь страны французов же, наоборот, встречали цветами. Хортицкий поначалу пробовал собрать свои войска, чтобы подавить ширящееся восстание, но вскоре понял всю безнадёжность этих попыток. Тогда он решил с оставшимися у него силами (всего у него под командой осталось уже меньше тысячи штыков и сабель) пробиваться через ставшую внезапно враждебной Саксонию на восток, в Силезию или Ноймарк. Тем временем стало широко известно о битве при Аустерлице и поражении Кутузова. Это послужило последней каплей. Саксония взорвалась, словно бочка пороха. Если раньше на сторону повстанцев переходили только отдельные подразделения регулярных войск герцогства, то 1 сентября 1805 г. восстал уже гарнизон самой столицы. Войска с развёрнутыми знамёнами выстроились перед резиденц-замком. В замок вошла группа саксонских офицеров, потребовавших немедленной аудиенции у герцога Фридриха-Августа III. «Ваше Высочество», – обратились они к нему, – «пришло время поднять знамя свободы!». Для Фридриха-Августа, разумеется, не было тайной «брожение» в армии, особенно после того, как в страну вошли французы и начались антипольские выступления. Но он не до поры до времени не предпринимал никаких активных действий, предоставляя событиям идти своим чередом. Теперь, впрочем, когда французская сторона однозначно взяла верх, он с удовольствием «уступил» требованиям своих «добрых подданных». Герцог появился на балконе в сопровождении семьи и офицеров. С правой стороны знаменосец держал бело-зелёное знамя Саксонии, с левой – французский «триколор». Несколькими часами позже в Дрезден торжественно вступили французские войска во главе с генералами Дезе и Сультом. Союзные австрийские войска не получили права вступить в столицу перешедшей на сторону Бонапарта Саксонии – их направили непосредственно в предназначенную Австрии Силезию, причём в обход больших городов – таково было секретное распоряжение Первого Консула своим генералам, он не был заинтересован в усилении австрийского влияния в Германии. У г. Пирна наступающие австрийцы 3 сентября догнали отряд (теперь он уже никак не мог называться «армией») генерала Хортицкого, где тот безуспешно искал место, где он мог бы переправиться через Эльбу, преследуемый саксонскими «фрайкорами». Добровольческие «фрайкоры» («свободные корпуса» – «die Freikorps») начали формироваться сразу после битвы при Вайшлице, вначале просто по инициативе жителей, а затем – и в соответствии с приказами герцога. Командовали ними обычно проживавшие в соответствующих городах отставные офицеры, а часто – просто горящие патриотическим энтузиазмом вожди местной молодёжи. Теперь фрайкоры заняли Пирну и успешно защищали её от попыток Хортицкого войти туда либо перейти Эльбу в её окрестностях. Солдаты Хортицкого были деморализованы поражением, из артиллерии оставалось только два орудия, а боеприпасы подходили к концу. Вдобавок, солдаты хоть и не голодали (начиналась осень и окрестные сады были полны фруктов), то массово страдали дизентерией. При появлении войск Мака они начали один за другим сдаваться в плен – вначале отдельные нижние чины, затем целые взводы с офицерами и, наконец, сам генерал Хортицкий отдал шпагу генералу Маку. Польское владычество в Саксонии закончилось. Но это было ещё только начало небывалой до сих пор катастрофы в истории Цесарства Многих Народов.

moscow_guest: Судный день Цесарства Многих Народов (продолжение) Но польскую доминацию ненавидели не только в Саксонии. Выше уже говорилось, что резко антипольскую позицию занимал курпринц Бранденбурга Фридрих Понятовский. В Киеве морщились, но старались не обращать на внимания на его весьма недвусмысленные заявления в адрес политики Цесарства в парижских салонах и на весьма критические в отношении того же Цесарства памфлеты, тем более, что все ответы французских официальных лиц на соответственные ноты польского посольства были исключительно уклончивы. Все тексты принца, впрочем, распространялись исключительно в списках, поскольку ни одна типография во Франции не решалась их напечатать без согласия министерства полиции, каковое, в свою очередь, такого согласия не давало, ибо Первый Консул не желал до поры до времени портить только что налаженные отношения с двором в Киеве. Теперь после окончательного разрыва положение резко изменилось. Профранцузски и антипольски настроенный наследник трона Бранденбурга был именно тем, кто был нужен Первому Консулу в данный момент. Ещё до начала военных действий, когда Бонапарт только начал переброску войск из-под Булони в Богемию, Фридрих был официально принят министром иностранных дел Талейраном и министром финансов Годеном, от которых он получил все необходимые документы и деньги для путешествия в Берлин инкогнито. При помощи «архишпиона Наполеона» Карла-Людвига Шульмайстера и его людей путешествие принца в Бранденбург прошло незамеченным для разведки Цесарства. Зато прибытие Фридриха Понятовского в Берлин утром 25 августа 1805 г. незаметным назвать было никак нельзя. Его сторонники заранее получили известия о прибытии курпринца частично через агентов Шульмайстера, частично – через слуг самого принца. Несомненно, в польском посольстве и командовании цесарского контингента в Бранденбурге также были прекрасно осведомлены о планируемом возвращении «путешественника», но не предприняли ничего для какого бы то ни было противодействия. Въезд курпринца в столицу герцогства был торжественным. Его сторонники встретили его ещё за воротами города, и при входе в Берлин составили ему почётный эскорт. Среди них было много офицеров, которые прибыли во главе своих частей, так что шествие Фридриха по Унтер-ден-Линден к замку герцога сразу приняло вид триумфального похода. Герцог Евгений встретил «блудного сына» у входа и обнял его на глазах восторженной толпы. После этого отец с сыном прошли в покои замка, где имели между собой долгую беседу один на один. Никто, естественно, не знал её подробностей, но, выйдя из своего кабинета, герцог Евгений Понятовский со слезами на глазах объявил о своём отречении от трона в пользу своего сына, после чего удалился во дворец Сан-Суси в Потсдаме. Что же касается нового герцога Бранденбурга, то он вышел в сопровождении своих сторонников на балкон и объявил собравшимся там берлинцам, после того, как стихли их овации: «Господа, солнце свободы взошло над Германией!». Толпа ответила ему новыми овациями. К ним домешивались звуки выстрелов – вокруг расположенных в районе Шпандау казарм «гарантийного» цесарского войска начались столкновения между польскими и бранденбургскими солдатами. Изданным в тот же день эдиктом герцога Фридриха было объявлено о создании «фольксштурма» (народного ополчения). Запись добровольцев в фольксштурм началась немедленно. Ополченцы вооружались частично ружьями из берлинского арсенала, частично – приходили с собственными пистолетами и охотничьими ружьями. Польское командование, как говорилось выше, не предприняло заранее никаких мер, чтобы занять арсенал и стратегические пункты города, так что польский гарнизон в Берлине сразу оказался в окружении бранденбургских войск и частей фольксштурма. Хуже того, польская оборона сразу оказалась «разрезана» на части, превратившись в серию осад и штурмов отдельных зданий без связи между собой. Гарнизон каждого дома не имел никакого понятия о том, что делается вокруг, о том, что в городе есть и другие очаги сопротивления, он мог иметь представление исключительно по доносящейся со стороны стрельбе, так что никакой координации действий между различными командирами не было. Бранденбуржцы имели огромное превосходство в артиллерии, тем более, что часть польских орудий было захвачено уже во время первого дневного штурма казарм. Оказавшись под обстрелом бранденбургских пушек и не имея возможности ответить, многие польские подразделения сдались или были уничтожены уже вечером 25 августа. Ночью остатки цесарского гарнизона Берлина решили прорываться из Шпандау на север через Ораниенбургские и Гамбургские ворота. Но герцог Фридрих (он лично командовал своими войсками) предвидел это заранее и разместил напротив угрожаемых ворот своих егерей и артиллерийские батареи. Картечь и пули в упор поражали пытавшихся прорваться через узкий проход поляков. Уйти не удалось никому, дословно никому. Жалкие остатки цесарского гарнизона оказались прижаты к городской стене, окружённые разъярёнными бранденбуржцами, не имея возможности не только сопротивляться, но и просто бежать. Когда к ним вышел сам герцог Фридрих Понятовский и предложил сложить оружие под своё слово, они сделали это без раздумий – у них просто не было другого выхода. Этот эпизод триумфальной для немцев «Августовской ночи» (как стали называть победу восстания 25 августа 1805 г.) был запечатлён в десятках, если не сотнях, гравюр, акварелей и картин маслом, созданных свидетелями событий и теми, кто знал об этом лишь понаслышке, по горячим следам и столетиями позже. Как минимум, три из них висят в специальном «августовском зале» берлинской Национальной Галереи. Центральное место на всех них занимает герцог Фридрих: иногда в полный рост, иногда – со спины, иногда – с поднятой саблей, иногда – со скрещёнными на груди руками, иногда – с белым платком. На всех художники прекрасно передали красный цвет пожаров, освещающих эту истинно апокалиптическую сцену. В этом огне власть Цесарства над Бранденбургом сгорела дотла. Именно после «Августовской ночи» герцог Фридрих Понятовский получил к своему имени приставку «Великий». Учитывая, что в тот момент даже сам Наполеон не знал о битве при Аустерлице – вполне заслуженно.

moscow_guest: Судный день Цесарства Многих Народов (продолжение) «Богемский поход» провалился. Восточная Германия была потеряна. Войска из Мекленбурга отводились на территорию Короны, чтобы усилить формируемую там Коронную армию под командованием Костюшко. Он считался хоть и не блистательным (при этом все обычно вздыхали по покойному Суворову), но обстоятельным и методичным генералом, уважаемым своими подчинёнными, любимым своими солдатами и считавшимся знатоком военной науки, за которым, что немаловажно, не числилось каких-то особо тяжёлых поражений (его неудача десятилетней давности под Триром уже стёрлась из памяти). Для поддержания духа Коронной армии и вообще общественного мнения по представлении Винницкого цесарь Станислав присвоил ему, наконец, звание гетмана. Теперь на гетмане Костюшко лежала важная обязанность защиты исторического сердца Цесарства, Короны Польской, перед неприятельским вторжением. После битвы при Аустерлице и измены саксонцев территории Цесарства угрожали две армии с двух различных направлений: армия Мака с запада из Саксонии и армия Наполеона с юга из Богемии. Обе армии не собирались задерживаться на границе: Мака подгоняли французские генералы, косо смотрящие на присутствие «чужих» войск на территории «своей» Саксонии, Наполеон же вообще не любил «тянуть кота за хвост» и намеревался использовать образовавшийся после гибели армии Кутузова стратегический вакуум для развития успеха. Приведя свои войска в порядок после битвы (собственно французские потери были небольшими, так как главный удар приняли на себя австрийцы) Наполеон немедленно двинулся на Острау. Местные жители встречали французов с энтузиазмом, остатки польских войск отходили, не оказывая сопротивления. Гарнизон Острау был изгнан самими восставшими жителями города и Первый Консул вступил туда под ликование восторженной толпы. Но бесцельное купание в лучах славы никогда не было в традициях Бонапарта, и он продолжил марш к границам Цесарства. В то же самое время генерал Дезе перешёл у г. Гёрлиц реку Нейссе и вступил на территорию Силезии. Генерал Суходолец, опасаясь излишне отдаляться от своей главной базы во Вратиславии, не решился встретить своего противника непосредственно на Нейссе и решил остановить его «на полдороги» – у Лигница. В штабе командующего Силезской армии шли горячие дискуссии: часть его генералов горела наступательным энтузиазмом, предлагая помешать переправе Дезе через Нейссе и самим вступить в Саксонию, а часть проявляла чрезмерную осторожность, предлагая ограничиться обороной Вратиславии под защитой её стен. Результатом и стало такое «половинчатое» решение. Итак, 12 сентября 1805 г. под стенами Лигница произошло сражение между польской и французской армиями. Суходолец имел численное превосходство (примерно 25 тыс. против 18 тыс. у Дезе). Для достижения своей цели – он стремился перекрыть дорогу в город, его войска были расположены поперёк дороги, ведущей в Лигниц. Дезе атаковал польские войска непосредственно с марша. Его штурмовые колонны прорвали польский центр, воспользовавшись пассивностью флангов Суходольца. После того, как порядок Силезской армии был разорван, началось её беспорядочное отступление. На плечах бегущих поляков в Лигниц ворвалась кавалерия Дезе. Генерал Суходолец (после поражения он поначалу пытался организовать оборону внутри городских стен) был взят в плен французами. Силезская армия была разбита и деморализована. Хуже того, лишившись командующего, она рассыпалась на отдельные отряды, не имевшие никакой или почти никакой связи друг с другом. Дезе пришёл к выводу, что Вратиславия осталась без защиты и её можно взять немедленно и малыми силами. Поэтому кавалерийские полки уже следующим утром (вплоть до наступления темноты кавалеристы были заняты преследованием и уничтожением остатков Силезской армии) выступили на Вратиславию. Пройдя форсированным маршем делящие Вратиславию и Лигниц 75 километров, лёгкие кавалеристы («шволежеры») и гусары вечером 13 сентября появились у городских ворот, когда их ещё никто не ждал и, соответственно, не успел их закрыть. Появление французских всадников произвело изрядный переполох среди торговцев на Русской улице и Соляной площади, а также в Ратуше, где как раз городской магистрат обсуждал только что полученные известия о поражении при Лигнице. Столица Силезской комиссарии пала без сопротивления. Французам достались все вратиславские склады Силезской армии с огромными запасами продовольствия, вооружения и боеприпасов. Судьба Силезии была решена – узнав о падении Вратиславии, гарнизоны меньших городов: Ользе, Брига, Оппельна, Кройцбурга и других, при приближении французских войск оставляли свои города или сдавались. 20 сентября во Вратиславию прибыл из Вены граф фон Белльгард (к тому времени ставший фельдмаршалом), объявивший о возвращении Силезии под скипетр Габсбургов. Австрия получила свой «кусок пирога». Но Многие Народы ещё не испили предназначенную им чашу страданий до дна.

moscow_guest: Судный день Цесарства Многих Народов (окончание) Первый Консул во главе своей «Великой Армии» после небольшой задержки в Острау 7 сентября перешёл границу Цесарства в Тешине и двинулся в направлении Кракова. 10 сентября 1805 г. он занял город Бельско на территории собственно Короны. Известие об этом достигло находившегося в Кракове Костюшко на следующий день. Тот имел все основания полагать, что целью французов является именно столица Коронной комиссарии. Разумеется, это и раньше считалось основным вариантом развития событий, но именно сейчас стало ясно наверняка, что Бонапарт не намерен ждать соединения с Дезе. Вплоть до сообщений из-под Лигница командование армии Короны рассчитывало на успех Суходольца в столкновении с французами и на удержание им Силезии, поэтому за западное направление в Кракове не беспокоились. Стоит отметить, что силезское направление в силу тех же причин (связывания армии Суходольца борьбой с Дезе) не волновало и главу Французской Республики, так что обе стороны сконцентрировались на противоборстве друг с другом. На территории Короны располагалась ещё одна группировка войск – Армия Познань во главе с генералом дивизии Викентием Строгановым (младшим братом нового министра войны, именуемым также Строгановым-младшим). По плану министра (ещё старого) она должна была выполнить роль стратегического резерва, чтобы в случае необходимости усилить Силезскую армию в случае, если бы она потерпела поражение от французов или австрийцев. Но теперь, после поражения при Аустерлице стало несомненным, что угроза со стороны Силезии является лишь второстепенной, а главной опасностью является наступление французов непосредственно на столицу Короны. К сожалению, ранее полученные «младшим» инструкции из Киева даже не рассматривали такой возможности – в Киеве исходили из того, что Кутузов если и не разобьёт противника, то, по крайней мере, сможет, соединившись с войсками в Короне, успешно защитить столицу комиссарии. Раздумья генерала Строганова заняли некоторое время (примерно неделю), пока, наконец, получив ответ из Кракова и установив план совместных действий с Костюшко 8 сентября он приказал Армии Познань выступить в направлении Калиша. 13 сентября, когда генерал наблюдал за проходом своих войск через город, туда на взмыленном коне прискакал курьер из Вратиславии с сообщением о поражении Силезской Армии и гибели (так было написано в полученном им донесении) генерала Суходольца под Лигницем. Получив это известие, «младший» засомневался в правильности своих действий. Ведь теперь после его ухода французы получали в своё распоряжение прямую дорогу на Познань и возможность установления своего контроля не только над Силезией, но и над Великопольшей. Какое-то время заняла Строганову высылка конных разъездов и сбор информации о движении войск Дезе. Деятельность эта не принесла особых результатов, поскольку, как мы уже знаем, французский генерал в это время был занят не наступлением на север, а установлением вместе с австрийскими союзниками контроля над территорией, ранее именуемой «Силезская комиссария», а ныне «Коронный Край Герцогство Северная Силезия» («Kronland Herzogtum Nordschlesien»). Таким образом, потеряв без пользы (если не считать отдыха войск) несколько дней, Строганов продолжил дальнейшее движение, выделив, однако, из своей армии корпус генерала Яна-Хенрика Володковича для сдерживания возможного вторжения французов, ослабив тем свои силы. В распоряжении Костюшко находилось около ста тысяч солдат, примерно столько же было и у французов. В то же время, проанализировав предыдущие действия Первого Консула, польский командующий начал опасаться за судьбу своей армии. Бонапарт, как стало ясно, всегда делает ставку на разгром сил противника в генеральном сражении, при этом превосходя своих конкурентов в «тактическом чутье». По воспоминаниям современников, Костюшко весьма опасался того, что знаменитый француз «переиграет» его точно так же, как переиграл он под Аустерлицем Кутузова. Он (как и большая часть подчинённых ему генералов) считал, что арифметическое равенство сил недостаточно для достижения решительной победы над Бонапартом и именно поэтому для Армии Короны нет иного выхода, кроме скорейшего соединения с Армией Познань. Будучи в постоянной переписке с познанским командующим, он имел уверенность, что Строганов-младший уже движется к нему. Чтобы сократить делящее их расстояние, Костюшко приказал двигаться к нему навстречу. Краков, как бы это ни было прискорбно, неизбежно пришлось оставить, поскольку расстояние от Кракова до Познани более чем в три раза превосходило расстояние от Тешина до Кракова. Исходя из этой стратегической необходимости, двое командующих назначили себе встречу в районе Ченстоховы. Место встречи было хорошо тем, что там (на месте старого католического монастыря) располагалась мощная крепость Ясна Гура с мощными стенами и большими запасами продовольственных и боевых припасов, а кроме того, оно находилось как раз примерно посередине между исходными районами сосредоточения обеих армий Первый Консул со своей стороны предвидел такое развитие событий. Поэтому он также начал марш на Ченстохову, выслав под Краков только одну дивизию (генерала Луи Фриана). Бонапарт рассчитывал не на взятие Фрианом столицы Короны, но на её блокаду до победы над Костюшко. В случае, если его расчёты окажутся неверны и Костюшко к Ясногурской крепости по какой-либо причине не пойдёт, Первый Консул всё равно оказывался в выигрыше, не допустив соединения двух вражеских армий и получив возможность разбить их поодиночке во взаимодействии с контролирующим Силезию Дезе или же с контролирующими Богемию (точнее – Моравию) австрийцами. В результате обе армии начали марш почти одновременно. Это «почти» (французы выступили из Бельско утром 11 сентября, а поляки из Кракова – только 12-го пополудни) сразу поставило французов в лучшее положение. Именно они владели инициативой, приведя в действие заранее разработанный Первым Консулом (и его начальником штаба Луи-Александром Бертье) план кампании, в то время, как Костюшко и ещё в большей мере Строганов были вынуждены только реагировать на их действия в меру своих возможностей. Великая Армия шла из Бельско по дороге на Освенцим и Мысловице, войска Костюшко маршировали через Олькуш и Заверче. Гарнизон, оставленный цесарским командующим в Кракове и генерал Фриан в предместье Казимеж, отделённые друг от друга рукавом Старой Вислы, выжидали развития событий на главном театре, не предпринимая каких бы то ни было штурмов и вылазок. Бонапарт и Костюшко двигались по параллельным дорогам, сходившимся вместе вблизи небольшой деревни под названием Почесна (примерно тринадцать километров от крепости) на берегу реки Варта. «Великой Армии» удалось занять его первой и тем поставить Костюшко перед выбором – пробиваться к крепости через реку и французские порядки или же отступить в направлении Кельце, оставив Ченстохову, а тем и всю Малопольшу с Краковом на милость Бонапарта. Примерно в 3 часа дня 17 сентября к берегу Варты подошли авангарды Костюшко. Река Варта в этом месте представляет собой небольшой поток шириной примерно 3-4 метра, который в принципе можно преодолеть в брод, если повезёт не завязнуть в илистом дне. Разумеется, здесь существовал деревянный мост, соединявший расположенные друг напротив друга деревни Почесна и Ракув, но, как раз напротив него французы установили батарею своих орудий. В то же время сапёры «Великой Армии» использовали свою временную «фору» с толком, найдя вверх и вниз по течению удобные места для наведения собственных мостов. В то время, как цесарские войска строились в боевой порядок для форсирования реки, к ним пришло известие о том, что французы сами перешли через Варту по наведённому мосту и обходят с севера деревню Ракув. Предпринятая атака не принесла желаемого эффекта – под картечным огнём артиллерии генерала Мюирона польская кавалерия понесла тяжёлые потери, а в то же самое время через мост начала переходить пехота генерала Сульта и разворачиваться на другом берегу. Суматоха среди не успевших развернуться цесарских войск переросла в панику, когда с тыла в районе деревни Порай в хвост подтягивающейся к Варте колонне ударили кирасиры генерала Мюрата. В польских рядах начался хаос. Всюду раздавались крики «Измена!», «Окружают!», «Спасайся, кто может!». Попытки Костюшко вернуть своих людей под контроль успеха не имели. Наоборот, когда Сульт повёл в атаку своих гренадёров, солдаты Цесарства поддались панике окончательно и бесповоротно, кинувшись врассыпную, пытаясь скрыться от французов в лесу. Костюшко пробовал лично останавливать бегущих и организовать хоть какое-то упорядоченное отступление, но был ранен и попал в плен. Его армия просто разбежалась и в значительной степени была перебита кавалерией Мюрата и Ланна. К наступлению темноты 17 сентября с Армией Короны было покончено. Уже той же ночью, узнав о разгроме Костюшко и не ожидая никаких «чудес» от Строганова, капитулировал ясногурский гарнизон. Ченстохова стала надёжным тылом Великой Армии, которая могла теперь спокойно выступить против Армии Познань. Та между тем на момент битвы при Почесной (в польских источниках обычно используется термин «битва при Ченстохове», возможно из-за большего благозвучия) только ещё выходила из Калиша на Серадз. Только на полпути из Серадза на Велюнь Строганов получил донесение от начальника гарнизона Пётркува. Сам пётркувский майор узнал о произошедшем от разрозненных беглецов из-под Ченстоховы, рассказы которых о событиях звучали достаточно противоречиво, так что он не решился послать какое-либо донесение до тех пор, пока сам не понял, что именно произошло на берегу Варты. Прямая же дорога из Ченстоховы в Калиш была занята армией Первого Консула, который, само собой, не пропускал польских курьеров, да и посылать их тоже было особенно некому. В результате Строганов узнал, что соединяться ему больше не с кем, Ченстохова пала, а навстречу ему идёт отнюдь не Костюшко, а сам «Буонапартиус» со всей своей силой. Генерал никогда не чувствовал в себе особых стратегических талантов, должность свою он получил не из-за каких-то особых способностей, а исключительно вследствие влияния в Киеве своей семьи, не имел никакого специального плана действий против лучшего полководца Европы и, что греха таить – просто боялся встречи с «Корсиканцем». Поэтому не доведя свою армию до Велюня, он развернул её обратно на Серадз, а далее – на Лодзь и Скерневице, а далее – до Варшавы, где намеревался укрыться за Вислой. Когда Фриан через парламентёра сообщил эту весть гарнизону Кракова, столица Короны тоже открыла перед ним ворота. Итак, на запад от Вислы больше за небольшим исключением не осталось войск, способных оказывать сопротивление захватчикам. Огромная страна беззащитной лежала перед Первым Консулом Французской Республики, внимательно глядевшего на неё своим хищным взглядом.



полная версия страницы