Форум » Ветвящееся время » Любимый город (АИ-повесть) (продолжение - II) » Ответить

Любимый город (АИ-повесть) (продолжение - II)

moscow_guest: Итак, возвращаюсь к своей старой (и по второму разу закрытой) теме о польском Цесарстве Многих Народов. Если кто не в курсе, то с началом (с середины XVI в.) можно познакомиться здесь, а с продолжением до окончания АИ-войны за независимость США - здесь. Итак, над Краковом как-то пролетала очень добрая инопланетная летучая мышь, чудесно исцелившая Барбару Радзивилл и таким вот образом породившая "Мир Королевы Барбары"...

Ответов - 121, стр: 1 2 3 4 5 All

moscow_guest: Щелчок по носу Все бури и грозы, все конфликты и войны, сотрясавшие Европу последние почти что полвека, казалось, чудесным образом обходили стороной Австрийскую Империю. Швеция воевала с Данией, Цесарство – со Швецией, французы били англичан, турки – поляков, но никто не рисковал «задираться» с Австрией. Знающие люди, впрочем, понимали, что чудеса здесь ни при чём, причина в политике, в течение многих десятилетий сознательно проводимой сменявшими друг друга кабинетами в Вене. Там (уже, можно сказать, традиционно) считалось, что своих стратегических целей великая держава вообще, а Австрия в частности, может добиться, не принимая участия в военных действиях. За долгие годы мира австрийский гофкригсрат принял концепцию «внутренней силы» («die Innenkraft»), согласно которой сильная армия нужна Австрии не для того, чтобы вести войну, а для того, чтобы иметь возможность эту войну вести. С первого взгляда разницы никакой, но «дьявол скрывается в тонкостях». Австрийцы не собирались вступать в вооружённый конфликт с соседями – они собирались «выгодно продать» соседям своё неучастие в войне против них. Концепция эта, следует отметить, никогда не была сформулирована официально. Просто с течением времени разговоры о «внутренней силе» говорили всё более и более часто всё более значительные лица, пока, наконец-то, не начал употреблять этот термин в своей переписке с императором Иосифом II сам глава венской внешней политики граф Кауниц. Политика «внутренней силы» устраивала в Австрии всех: и поддерживаемую молодым императором «партию Просвещения» («Aufklärungspartei») и пользующихся покровительством старой императрицы Марии-Терезии консерваторов. Все сходились на том, что империя должна быть сосредоточена на своих внутренних делах, не отвлекаясь на дорогостоящие и рискованные внешние конфликты. «Внутренние дела» заключались в «перетягивании каната» между сторонниками Просвещения «à la française» (т.е. опирающихся на идеи французских просветителей) и державшимися «старых добрых порядков» консерваторами. Несмотря на то, что «просветители» имели большое влияние в литературе, в сфере политики «консерваторы» держались крепко. В самом деле, зачем, говорили они, нужно проводить какие-то там реформы, раз и без них государство одерживает успех за успехом на международной арене, а его подданные богатеют? Действительно, за десятилетия мира значительно выросли доходы как дворянства, так и буржуазии. Такое положение дел привело к своеобразному «замораживанию» политической борьбы в империи – богатеющая буржуазия с завистью смотрела на привилегированную позицию дворянства, но пока что была удовлетворена тем, что имела, а дворянство, хоть и подозрительно косилось на всё возрастающую экономическую позицию буржуазии, тоже было пока что удовлетворено своим положением. Тем не менее, некоторые вопросы вызывали в образованном обществе громкие дискуссии. Таким вопросом стал в последние годы правления Марии-Терезии вопрос о свободе вероисповедания и связанный с ним вопрос о ликвидации ордена иезуитов. Ещё в 1773 г. Папа Климент XIV объявил об упразднении ордена и заключил его последнего генерала в тюрьму. Тем не менее, в каждой стране этот вопрос решался самостоятельно, исходя из своих собственных соображений. В Австрии мнения разделились: Иосиф II стоял за «кассацию» ордена, а его мать – за его сохранение. Иосиф был только соправителем, так что последнее слово в этом вопросе осталось за Марией-Терезией и «консервативной партией». Так обстояли дела в Австрии, когда в декабре 1777 г. в Мюнхене скончался от чёрной оспы баварский герцог Максимилиан III Виттельсбах. Поскольку герцог умер, не оставив прямогь наследника, его смерть означала переход Баварии в руки пфальцской ветви династии Виттельсбахов. Австрию такой исход дела не удовлетворял. Иосиф II, будучи сам свойственником покойного Максимилиана в качестве мужа его сестры Марии-Жозефы, тоже высказал свои претензии до Баварии. Это была не прихоть, а продолжение всё той же политики «внутренней силы» – усиления австрийской позиции в Германии без войны. Тем не менее сын проявлял в отношении мюнхенского трона больший энтузиазм, чем его мать. Иосиф II достиг первого и, казалось, решающего успеха в развернувшейся вокруг опустевшего трона игре: он договорился с наследником Максимилиана – герцого Пфальцским Карлом-Теодором. Герцог относился к своему новому наследству достаточно безразлично и согласился уступить Нижнюю Баварию императору взамен за некоторые территории в Австрийских Нидерландах. Австрийская армия вступила в Нижнюю (т.е.Восточную) Баварию. Единственная, как казалось из Вены, великая держава, имевшая интерес в противодействии Австрии – Франция, была, во-первых, в союзе с Австрией (королевой французской была сестра Иосифа Мария-Антуантта), а во-вторых, была связана войной с британцами и могла себе позволить конфликт ещё и на суше. У такого «сердечного согласия» оказалось, увы, достаточно противников. Дело в том, что у Карла-Теодора уже был наследник – герцог Пфальц-Цвайбрюккенский Карл-Август, племянник покойной королевы Франции Генриетты-Каролины. Он, кроме того, был женат на Марии-Амалии, сестре герцога Саксонского Фридриха-Августа. Соответственно, герцог Саксонский решил поддержать права своего шурина в «деле о баварском наследстве». Формальным поводом вмешательства иностранных дворов послужило обращение вдовы покойного Максимилиана к цесарю Александру, она выражала своё недовольство передачей наследства её мужа императору и поддерживала кандидатуру Карла-Августа. В конфликте зе баварское наследство Цесарство и Саксония выступили единым фронтом – как-никак супругой цесаря была тётя Фридриха-Августа Мария-Кунигунда. Цесарева обладала исключительной «деловой хваткой» и сообразила, какие выгоды может извлечь Цесарство Многих Народов из разногласий в семействе Виттельсбахов, едва ли не раньше от своего супруга. Не без её совета Александр принял решение официально поддержать протест Фридриха-Августа и оспорить претензии императора. На границу с австрийской Силезией выдвинулось войско под командованием генералов Браницкого и Суворова. Само это назначение свидетельствовало о серьёзности намерений Александра Собесского. Суворов уже успел к этому времени получить известность, как сторонник решительных действий и настутельной тактики. Ксаверий же Браницкий же был единственным человеком, кто был в силах Суворовым управлять и вообще выдержать рядом с таким подчинённым. Ко всему, он, хоть и не был великим тактиком, обладал великолепными адмнистративным способностями и, вне всяких сомнений, наилучшим образом обеспечил бы для наступления Суворова крепкие тылы. Это был, говоря образно, идеальный «тандем завоевателей». Тем не менее, канцлер Кауниц не увидел в этом шаге своих польских оппонентов ничего из ряду вон выходящего. Австрия привыкла к тому, что никто не рискует вступить с ней в непосредственное военное противоборство. Кауниц и его император были уверены в собственной «внутренней силе» и не прислушались к возражениям Марии-Терезии, стремившейся к достижению приемлемого компромисса. Сама императрица, впрочем, тоже не проявила достаточной решимости и не воспользовалась правом вето в отношении решений своего сына-соправителя. В июле 1778 г. Суворов во главе 80-титысячной армии выступил из-под ченстоховской крепости Ясна Гура, перешёл силезскую границу и, не тратя даром времени, двинулся прямо на Оппельн. Противостоящий ему принц Альберт Саксен-Тешенский (брат цесаревы Марии-Кунигунды, муж сестры императора Иосифа и имперский фельдмаршал) попытался преградить ему путь на речке Малапане, около 20 км на восток от Оппельна, но потерпел поражение, понёс большие потери и отступил, в дальнейшем не предпринимая активных действий. 14 июля Оппельн сдался Суворову, который, впочем, не стал «почивать на лаврах», а продолжил наступление вдоль реки Одер на Бриг (16 июля), Олау (18 июля) и, наконец, 19 июля 1778 г. кавалерия Суворова заняла Пресслау. Гарнизоны всех этих силезских городов, следует отметить, были так шокированы темпом польского наступления, что сдались без всякого сопротивления. Достаточно припомнить, что Олауэрские Ворота (Ohlauer Tor) в Пресслау, через которые вступил в город гусарский эскадрон суворовского авангарда, даже не были заперты. Таким образом, уже в самом начале войны Цесарство одержало ряд важных побед, взяв под свой контроль среднее течение Одера. Австрийская армия оказалась не в состоянии перейти от мира к войне. Расчёт на «внутреннюю силу» не оправдался – теперь Австрии предстояло защищать свою позицию на полях реальных сражений. Здесь её, однако, подстерегали очередные неудачи: пока император Иосиф во главе своих сил медленно и осторожно двигался от Глатца к Пресслау, Суворов форсированным маршем двигался ему навстречу. Их встреча при Франкенштейне оказалась для Иосифа полной неожиданностью – причём неожиданностью двойной. Подойдя к воротам города, он обнаружил, что они закрыты, а на стенах развеваются цесарские знамёна с белыми орлами. Это была первая неожиданность. Придя к выводу, что город захвачен небольшим польским отрядом, император приказал начать штурм Франкенштейна. И здесь он заметил, как напротив его правого фланга из-за небольшой рощи появляются сначала всадники, а затем и гренадеры со штыками наперевес – главные силы Суворова. Это стало ожиданностью второй и на 25 июля 1778 г. последней. В этот чёрный день императорская армия потеряла до 15 тысяч человек убитым и раненым из 90. С остатками армии император отступил в Богемию и расположился между Находом и Кёнигсгретцем. Столь неудачное течение сражения под его личным командованием настроило Иосифа II на мирный лад. Он отправил письмо Браницкому, где предлагал заключить двухмесячное перемирие. Суворов был готов атаковать императорский лагерь под Кёнигсгретцем, но Браницкий, считавший, что с завоеванием Силезии его миссия выполнена, остановил своего жадного славы подчинённого. Его заслуги были, впрочем, оценены цесарем, присвоившим Суворову чин генерала пехоты, в то время как его начальник получил давно вожделенный чин гетмана. Переговоры, начавшиеся в перешедшем в польские руки Пресслау, шли легко и завершились успехом – основой их было уже установленное силой оружия статус-кво, нуждавшееся только в окончательном дипломатическом оформлении. Силезия, завоёванная силой оружия, безоговорочно становилось частью Цесарства Многих Народов. Позже она была преобразована в Силезскую Комиссарию, а её столица вместо старого названия «Пресслау» получила звучное латинское имя «Вратиславия». Нижняя Бавария, в соответствии с соглашением с Карлом-Теодором Виттельсбахом, переходила во владение Австрийской Империи. Кроме того, ввиду того, что Австрия понесла территориальные потери на востоке, Мария-Терезия и Иосиф потребовали себе дополнительную компенсацию на западе, а именно город Мюнхен. Карлу-Теодору за уступку его столицы («на всякий случай» уже занятой к этому времени австрийской армией по приказу Марии-Терезии) должна была быть выплачена денежная компенсация. Компенсации должны были быть выплачены также Карлу-Августу и Фридриху-Августу. Разногласия великих держав завершились полным взаимопониманием сторон. Правда, у австрийского канцлера осталось неприятное впчатление, что его государство получило обидный щелчок по носу.

Александр: moscow_guest пишет: Если кто не в курсе, то с началом (с середины XVI в.) можно познакомиться здесь, а с продолжением до окончания АИ-войны за независимость США - здесь. Вторая часть обрывается на 1777 году http://alternativahist.borda.ru/?1-1-0-00002361-000-0-0-1333388722 ну это небольшой маленький кусочек 1777-1780 гг. А война из-за Баварии получилась не "картофельной".

moscow_guest: Александр пишет: Вторая часть обрывается на 1777 годуhttp://alternativahist.borda.ru/?1-1-0-00002361-000-0-0-1333388722 ну это небольшой маленький кусочек 1777-1780 гг. Видимо, Вы не дочитали до конца, коллега. Вторая часть заканчивается 3 сентября 1780 г. - подписанием договора о признании независимости США. Александр пишет: А война из-за Баварии получилась не "картофельной". Сложно ожидать от Суворова, чтобы он тратил время на бессмысленные манёвры туда и обратно. Впрочем, и в РИ Фридрих II добился своего - "малой кровью", не позволив Австрии усилить свою позицию в Германии.

Александр: moscow_guest пишет: Видимо, Вы не дочитали до конца, коллега. Я всё читал, имел ввиду, что если читать по первым двум ссылкам, то последняя страница 2 части http://alternativahist.borda.ru/?1-1-0-00001855-000-300-0 оканчивается на 1777 году (тема на этом закрыта), потом есть ещё 3 сообщения в отдельной теме-продолжении как раз до 1780 года. Это чисто технический вопрос, связанный наверное с ограничением предельного количества сообщений в одной теме, потом они автоматически уходят в тему-продолжение.

moscow_guest: Интересно, коллега, по Вашей ссылке есть всё, а по моей - нет последних постов. Странно, значит я грешным делом что-то перепутал...

Александр: Бывает, хорошо, что тема продолжается.

moscow_guest: Сдержки и противовесы После окончания войны за независимость политическая жизнь Соединённых Штатов Америки била ключом. Если ранее, до заключения Версальского мира, главным вопросом молодой республики было истинно гамлетовское «быть или быть?», то теперь на первый план вышло «как жить после победы?». На момент заключения Версальского мира Соединённые Штаты Америки представляли собой достаточно рыхлое образование, состоящее из четырнадцати практически независимых штатов, до сих пор связанных только «общностью врага». Теперь, однако, Британия была изгнана с американского континента – после признания независимости США её владения (крайне малозаселённые, практически безлюдные территории) сохранялись только на Земле Руперта (бассейн Гудзонова Залива) и на острове Ньюфаундленд. В такой конфигурации Великобритания уже не представлялась Соединённым Штатам серьёзной угрозой. Теперь главная опасность для молодого независимого государства исходила из Франции. Разумеется, французы внесли огромный, а по большому счёту – решающий, вклад в освобождение Четырнадцати Штатов от британской власти. Но разве сделали ли они это из чистого альтруизма и любви к свободе? Разумеется, в отношении некоторых представителей Франции, хотя бы маркиза де Ла Файета, на этот вопрос можно было бы ответить утвердительно, но политику королевства в Северной Америке определял отнюдь не он и не подобные ему. Сам маркиз пользовался в Северной Америке исключительной популярностью, что продемонстрировала его поездка по Соединённым Штатам по получении известия о подписании в Версале мира. Она превратилась в настоящее триумфальное шествие, особенно в южных штатах. Современники отмечали, что приём, оказанный Ла Файету в Новой Англии, был не столь радушным, как, к примеру, в Виргинии или, тем более, в Трансильвании, где местное законодательное собрание (legislature) признало ему и его потомкам мужского пола права урождённых граждан. Тем не менее, Ла Файет уехал на родину с чувством глубокого удовлетворения выполненной миссией. Там он был принят не менее триумфально, чем в Америке. В Версале король произвёл его в чин полевого маршала (maréchal de camp), минуя промежуточные звания. В дальнейшем он близко сотрудничал с послом Соединённых Штатов Бенджамином Франклином для укрепления дружественных (в т.ч., естественно, торговых) отношений между двумя государствами. Однако жители Штатов, особенно Севера, были всё более и более недовольны продолжающимся присутствием французских войск на их земле. Ла Файет был бескорыстен, чего нельзя было сказать ни об Интенданте Границы Шуто, ни о командующем французскими войсками Рошамбо. Последний считал истинным победителем англичан (и не без оснований) именно себя, и это было причиной напряжённости в отношениях с американскими офицерами, которую он, впрочем, старался смягчать. Но если сам командующий и обладал достаточным дипломатическим тактом, то этого нельзя было сказать о его офицерах, а тем более Стражах Границы, не особо вдававшихся в нюансы различия земель «завоёванных» и земель «освобождённых». Периодически возникавшие между ними и американцами стычки медленно, но верно портили взаимные отношения. Не способствовали взаимопониманию и слухи о том, что французские войска останутся в Соединённых Штатах надолго. В реальности такое условие никем с французской стороны не выдвигалось, но срок пребывания французских контингентов (а что за этим следовало – необходимости их кормить) под разными предлогами продлевался. В реальности дела были гораздо более запутаны. После победы над британцами (которую, как уже было сказано) французы небезосновательно приписывали себе и иногда даже только себе, французский двор охватило «головокружение от успехов». Действительно, Версальский мир подтвердил вторую подряд победу французского оружия над «исконным противником». Британия была с позором изгнана из Северной Америки (Земля Руперта и Ньюфаундленд «не считались»). Бывшие подданные английского короля сами попросили Францию о союзе. Не стоит ли Французскому Королевству сделать следующий шаг, приняв их в своё собственное подданство? Идея прямой аннексии Четырнадцати Штатов, впрочем, «приказала долго жить» практически сразу. Было очевидно, что для новой долгой войны на американском континенте (при таком подходе неизбежной) у Франции нет ни сил, ни средств. Да и сам король был изначально настроен на мир – при всей своей мягкости характера он прямо заявил при обсуждении этой темы со своими братьями: «Jamais jusqu’à ce que je suis le roi» («Никогда, пока я король»). Тем не менее (а, быть может, именно вследствие этого), при дворе начал всерьёз рассматриваться «промежуточный» проект – превращения Соединённых Штатов в монархию с одним из французских принцев на троне. У этого проекта оказалось в Версале множество сторонников. Во-первых, сами кандидаты в «американские короли», принц Луи граф Прованский и принц Карл граф Артуа, во-вторых, связанные с ними придворные партии, стремившиеся таким образом, получить собственную корону или, по крайней мере, избавиться от влияния своего брата, во-вторых, королева Мария-Антуанетта, видевшая в этом способ прославить дом Бурбонов и укрепить его влияние, в-третьих, королевские министры, вначале – Жак Неккер, а после его отставки – Шарль-Александр де Калонн, надеявшиеся при помощи «своего» монарха за океаном поправить финансовое положение королевства подписанием торговых договоров с Соединёнными Штатами на более выгодных условиях. Когда об этом плане узнал посол Франклин, он пришёл в ужас. Если версальские аристократы могли ещё строить иллюзии, то ему, плоть от плоти американцу, было ясно, что граждане Соединённых Штатов никогда на что-либо подобное не согласятся. Не для того они воевали с Британией, чтобы теперь, после победы (именно СВОЕЙ победы) посадить над собой «французского короля». Естественно, если бы Франция стала бы на этом настаивать, это привело бы к резкому обострению американо-французских отношений, если не к войне. Этого посол Соединённых Штатов, разумеется, хотел бы любой ценой избежать. Поэтому он повёл себя осторожно – стараясь убедить короля и его министров отказаться от их «пагубного замысла» и настаивая на скорейшем выводе войск, он не произносил, однако, решительного «нет», одновременно советуя делать то же самое заседавшему в Филадельфии Континентальному Конгрессу. Одновременно, в своих частных письмах вождям американской революции он советовал как можно быстрее упорядочить внутренние отношения между штатами и принять единую для всех конституцию, чтобы получить юридический аргумент для отказа от французских претензий. На момент заключения мира, однако, в Соединённых Штатах в качестве основного закона действовали Статьи Конфедерации, принятые Вторым Континентальным Конгрессом в начале Войны за Независимость. Именно «статьи», к слову, устанавливали официальное название государства «Соединённые Штаты Америки» («The United States of America»). Они также определяли полномочия центрального правительства – «Комитета Штатов» («The Committee of the States»), а также оговаривали исключительное право вести международные сношения, регулировать денежные отношения и иметь вооружённые силы Конфедерации в целом, а не штатам по отдельности. Они же устанавливали равное представительство всех штатов в Конгрессе и оговаривали свободу передвижения граждан Союза по территории Соединённых Штатов и обязанность штатов экстрадировать преступников. Все прочие полномочия (вплоть до присвоения воинских званий до полковника) оставались в ведении каждого штата. Таким образом, США были образованием достаточно «рыхлым» и полным внутренних противоречий между своими составными частями. Достаточно отметить, что поскольку Конгресс не имел права устанавливать и собирать налоги, он полностью зависел от выплат со стороны штатов, что, естественно, создавало проблемы при выплате жалования армии. Вообще, после завершения военных действий армию пришлось резко сократить, в первую очередь именно из-за финансовых проблем, что привело к многочисленным волнениям, в т.ч. вооружённым выступлениям среди демобилизованных, а также не получавших своё жалование солдат. Так, во время одной из сессий в Филадельфии (незадолго до окончания войны в июне 1780 г.) здание Конгресса окружили взбунтовавшиеся солдаты, требовавшие выплаты жалования. После того, как губернатор Пенсильвании отказался собрать ополчение для защиты депутатов и не имея возможности удовлетворить их требования, Конгрессу пришлось бежать в соседний штат Нью-Джерси. Естественно, многие депутаты Конгресса отлично понимали, к чему всё это может привести – тем более, что они были знакомы с предостерегающими письмами Бенджамина Франклина из Франции. Парадоксальным образом, в связи с продвижением французами идеи об «американском короле» среди вероятных союзников США оказалась Великобритания – их старый враг. Британское правительство (пока что в неофициальных беседах с посланником Джоном Адамсом) в случае войны между США и Францией оказать своей бывшей колонии военную помощь – чтобы, естественно, не допустить французского принца на американский трон. Над только что обретённой свободой Четырнадцати Колоний снова начали сгущаться военные тучи. Такова была атмосфера в Соединённых Штатах, когда в феврале 1783 г. по решению Конгресса в Филадельфии собрался специальный конвент, предназначенный для пересмотра Статей Конфедерации. Председателем Конвента стал пользовавшийся огромной популярностью генерал Джордж Вашингтон. Делегаты Конвента назначались законодательными собраниями штатов. Заседания Конвента были тайными. Обсуждение проекта нового Основного Закона не было лёгким делом. Делегаты от разных штатов выражали разные интересы и изначально не были склонны поступаться ними ради «общего дела». Так, в момент одного из кризисов, Вашингтон писал: «Я почти отчаялся вынести на рассмотрение Конвента вопрос, который он принял бы благосклонно, и посему раскаиваюсь, что вообще взялся за это дело». Так, одним из «камней преткновения» был вопрос о представительстве штатов. Равным представительством были недовольны густонаселённые штаты. Предложенным же Джеймсом Мэдисоном из Виргинии проектом представительства в зависимости от населения недовольны были уже малонаселённые штаты, так представители Трансильвании заявили даже, что в случае его принятия они будут вынуждены выйти из состава США. После долгих дискуссий (целый месяц) стороны, однако, пришли к компромиссу – в верхней палате (Сенате) создаваемого двухпалатного парламента каждый штат имеет один голос, а нижняя Палата Представителей формируется в зависимости от числа населения. Вообще, если разработку и принятие Конституции США можно назвать чьим бы то ни было «триумфом», то, безусловно, «триумфом компромисса». Точки зрения делегатов, изначально расходившиеся зачастую диаметрально, в процессе обсуждения удалось привести к «общему знаменателю». Основным принципом государственного устройства стал принцип «разделения властей». Иными словами, ни одна из ветвей власти (исполнительная - Президент, законодательная – Конгресс и судебная – Верховный Суд) не должна была иметь возможности «доминации» над другими, а наоборот, все органы власти должны были быть «связаны и переплетены до такой степени, чтобы предоставить каждому из органов конституционный контроль над другими». Такая система «сдержек и противовесов» («checks and balances») базировалась на трудах английского мыслителя Джона Локка и французского – Шарля Монтескье. Таким образом, Конституция Соединённых Штатов Америки стала первым в мире законом, созданным на научной основе. Или, вторым, если считать принятую в 1755 г. и базировавшуюся на идеях Жан-Жака Руссо Конституцию Корсиканской Республики. Хоть в Конституции не было специального перечисления прав и свобод граждан (они содержались в конституциях штатов), в её тексте были определены важные правовые нормы. Так, во-первых, запрещалась приостановление действия правила habeas corpus (защищающего неприкосновенность личности), кроме как в случае мятежа или вторжения. Во-вторых, запрещалось принятие законов, имеющих обратную силу. В-третьих, хоть конкретного списка прав и не было, оговаривалось, что «граждане каждого штата имеют право на все привилегии и вольности граждан других штатов». В Конституции также специально оговаривалось, что индейцы и негры не являются полноправными гражданами США. Специальное место в Конституции отводилось местоположению новой столицы государства. Вышеупомянутый июньский мятеж 1780 г. показал, что Конгресс не может полагаться на власти штатов, зачастую неспособные обеспечить его безопасность. Из этих соображений было принято решение о создании специального столичного округа, представляющего собой квадрат размером 10x10 миль, находящегося в непосредственном ведении федерального правительства. Конституция, однако, не указывала конкретного местоположения этого округа, и на эту тему ещё несколько лет велись интенсивные переговоры между правительством и различными штатами. Разработанная Конвентом Конституция была передана для ратификации в законодательные собрания штатов. Ратификация не шла гладко – некоторые штаты отказывались принять документ, урезающий их права. Кроме того, оппозиция осуждала подготовленный документ за отсутствие прямой защиты прав и свобод, таких как свобода слова, вероисповедания и право на суд присяжных. Сторонники Конституции (федералисты), наоборот, подчёркивали, что новая система вполне способна гарантировать права граждан. Кроме того, подчёркивали они в частных беседах, отклонение Конституции и распад государства дали бы возможности Франции «поглотить беззащитные штаты по отдельности». Эта агитация принесла плоды – с течением времени федералисты взяли верх в законодательных собраниях штатов, и 4 марта 1785 г. новый Основной Закон вступил в силу. Согласно Конституции главой исполнительной власти США является президент. Выборы президента должна была осуществлять коллегия выборщиков, которые в свою очередь избирались законодательными собраниями штатов. Главным кандидатом на пост президента был Джордж Вашингтон, пользовавшийся огромным авторитетом в народе и, кроме того, что было немаловажно, лишённый «диктаторских амбиций». После того, как он сложил свои полномочия главнокомандующего и удалился на свою ферму в Маунт-Вернон (Виргиния) немедленно по окончании войны, его постоянно сравнивали с легендарным римским героем Цинциннатом, также скромным и нечестолюбивым. Тем не менее, на пути к избранию Вашингтона стояло важное препятствие, а именно вышеприведённая позиция Франции. Идея «французского принца на американском троне» по-прежнему владела мыслями версальского двора. Дошло до того, что Франклину официально предложили представить Конгрессу графа Артуа (придворные фракции договорились, наконец, о кандидатуре будущего монарха) в качестве кандидата на трон. Франклин, зная о заседаниях Филадельфийского Конвента и (несмотря на тайность заседаний) имеющего представления о содержании будущей Конституции – несомненно, республиканской, был вынужден «открыть карты». Но его отказ был столь «вежливым», а сам американский посол – столь популярным во французском обществе, что даже это никоим образом не поколебало добрых отношений между ним и королём Людовиком (а также его супругой). Они по-прежнему воспринимали американского посланника, как «своего человека». И следующее предложение французского двора звучало так: если американцы желают оставаться приверженцами республиканского образа правления, что ж – их дело, Его Величество не будет им мешать. Но Его Величество, однако, надеется, что они выберут себе в президенты истинного друга Франции – такого, каким зарекомендовал себя господин посланник Бенджамин Франклин. Его Величество искренне надеется найти с американским народом взаимопонимание по этому важному для обеих сторон вопросу. Таким образом, Франклину (через посредство так и не ставшего королём США графа Артуа) и депутатам Конгресса (через посредство французских дипломатов) было сделано «предложение, от которого не отказываются». Но шока в американском обществе оно не вызвало. Депутаты Конгресса были, в большинстве своём, прагматичными адвокатами, фермерами и коммерсантами, умевшими во всём находить свою выгоду. Прежде всего, они и раньше рассматривали возможность подобного ультиматума, и его условия отнюдь не казались им неприемлемыми. Во-вторых, никто в США не воспринимал известного всем и уважаемого учёного и политического деятеля Бенджамина Франклина, как «кукушку в чужом гнезде». Наоборот, по обсуждении кандидатуры Франклина (стремившегося к единоличной власти ничуть не больше, чем Вашингтон) она была принята как вполне приемлемая. Большую роль сыграла при этом позиция Вашингтона, высказавшего готовность поддержать Франклина на посту президента, а также самого Франклина, который по возвращении из Франции (новым посланником при дворе Людовика XVI стал Томас Джефферсон) изъявил желание видеть «Цинцинната»-Вашингтона на должности вице-президента. Ко всему, ещё до своего возвращения в Америку кандидат продемонстрировал знаменательный успех в своих отношениях с «протектором». Франклину удалось убедить короля Людовика, что его кандидатура будет лучше принята обществом, если выборы пройдут без присутствия французской армии на территории США. 6 июня 1784 г. граф Рошамбо получил королевский приказ покинуть территорию Соединённых Штатов. Часть французских войск вернулась морем в метрополию, часть – осталась в Новой Франции. Авторитет Франклина после этого на самом деле значительно вырос. Всё это привело к тому, что выборы прошли практически «без сучка, без задоринки». 30 апреля 1785 г. в должность Президента Соединённых Штатов Америки вступил единогласно избранный коллегией выборщиков Бенджамин Франклин. Молодое государство на берегу Атлантического океана вступило в новую эпоху своей истории.

moscow_guest: Северная Америка по окончании Войны за независимость США (1780 г.) Увеличить в новом окне

Александр: Кстати права на Аляску кому принадлежат? Цесарству?

moscow_guest: Там, как и в РИ, местная АИ-"РАК" возьмёт её под управление в самом конце XVIII в.

Александр: Ну вроде её уже открыл АИ - Беринг или кто-то другой, там поселения какие-то должны быть. А Форт-Росс в Калифорнии у Цесарства будет?

moscow_guest: Александр пишет: Ну вроде её уже открыл АИ - Беринг или кто-то другой, там поселения какие-то должны быть. А Форт-Росс в Калифорнии у Цесарства будет? Пожалуй да, с формальной точки зрения её уже стоит закрасить в цвета Цесарства, но это я пока что оставлю для продолжения. Скорее всего - будет. Нет никаких причин для расхождения здесь с РИ. Правда, как его здесь назвать - ещё вопрос.

Александр: moscow_guest пишет: Всё это привело к тому, что выборы прошли практически «без сучка, без задоринки». 30 апреля 1785 г. в должность Президента Соединённых Штатов Америки вступил единогласно избранный коллегией выборщиков Бенджамин Франклин. Молодое государство на берегу Атлантического океана вступило в новую эпоху своей истории.Столицу САСШ назовут "Франклин,D.C."?

moscow_guest: Александр пишет: Столицу САСШ назовут "Франклин,D.C."? Именно.

moscow_guest: Финансовые проблемы победоносного монарха Франции удалось поставить во главе заокеанской республики своего человека, так, во всяком случае, казалось из Версаля. Напомним, что Франции принадлежали в Северной Америке огромные территории Канады, Луизианы и Границы, где были размещены французские королевские войска. «Le soleil ne se couche jamais dans le ciel français» («Солнце никогда не заходит на французском небе»), – сказал на одном из версальских приёмов король Людовик XVI. Действительно, Французское королевство находилось на вершине могущества: Шёнбруннский договор 1756 г. и сестра императора Священной Римской Империи на её троне гарантировали мир и безопасность на восточных границах, сильный флот обеспечивал коммуникации между метрополией и её колониями. Сами колонии, как североамериканские, так и антильские, в отличие от их бывших британских соседей, были настроены максимально лояльно в отношении короны и не показывали ни малейшего намерения к «сецессии» на манер США. Сами же Штаты после избрания «профранцузского» Франклина, по общему мнению, превратились почти что во французский протекторат. Увы, на всё это перечисление успехов следовало одно большое «но» – все они обходились государственной казне крайне дорого. Огромных затрат требовало поддержание в боевой готовности королевского флота, созданного покойной «мамой» Генриеттой и «адмиралом адмиралов» Морепа. Несмотря на нелюбовь короля Людовика к своей сводной бабке и её «морскому alter ego», «маринофилом» он был ничуть не меньшим, чем она. Так, в 1786 г. он начал строительство нового военного порта в Шербуре, что также было предприятием отнюдь не дешёвым. Для снижения дефицита министр (генеральный контролёр) финансов Калонн провёл в 1785 г. денежную реформу, в результате которой золотые монеты (луидоры) стали легче. Это, впрочем, вызвало недовольство буржуазии и даже позволило парижскому парламенту обвинить его в растрате. Кроме военных расходов были расходы «дипломатические». В 1784 г. между императором Иосифом II и Республикой Соединённых Провинций возник конфликт, связанный с требованием императора установить режим свободной торговли по р.Шельда, результатом чего должно было стать увеличение доходов принадлежавшего Габсбургам Антверпена. В случае если голландцы отказались бы принять его требование, Иосиф угрожал объявить им войну. Этот конфликт поставил под вопрос дальнейшее существование «Договора Статус Кво», ибо иностранное вторжение в Голландию требовало от участника договора (в данном случае Франции) вмешательства в конфликт с целью не допустить изменения её статуса. Конфликт, однако, завершился мирно – Голландия, хоть и не приняла австрийских условий, согласилась выплатить императору несколько миллионов золотом в качестве компенсации. Из этой суммы четыре миллиона доплатил король французский – вполне разумная плата за сохранение мира и одновременно за предотвращение усиления австрийского влияния у своих границ. Тем не менее, эти расходы были расценены французским общественным мнением, как результат «дьявольской интриги королевы-австриячки». По общему мнению, Мария-Антуанетта специально добилась перевода французских денег своему брату, чтобы разорить Францию. Чем дальше расходились слухи, тем более вырастали суммы, и тем более вырастала вина «австриячки». Надо сказать, что, если в данном конкретном случае королева была невинна, то того же самого, увы, нельзя было сказать о множестве случаев иных. Королева, действительно, была расточительна, как был расточительным весь версальский двор. Так, весной 1785 г. король Людовик купил для Марии-Антуанетты дворец в предместье Сен-Клу. Приобретение обошлось казне в 6 миллионов ливров. Обустройство дворца обошлось ещё в столько же. Всё это происходило на фоне растущей бедности народа. В конце года общественное мнение Франции было возбуждено «аферой с ожерельем» («L'affaire du collier»). Шайка мошенников во главе с некоей мадемуазель де ла Мотт обманным путём «вытянула» из кардинала де Рогана 400 тысяч ливров. При этом она утверждала, что является доверенным лицом и… хм-м-м… «очень близкой подругой» Марии-Антуанетты и даже подделала её подпись на договоре с ювелирами, продавшими кардиналу ожерелье «для королевы», а также «подделала» саму королеву, организовав встречу кардинала со своей представившейся Марией-Антуанеттой сообщницей. Кардинал, искренне поверивший мошеннице, рассчитывал, что успешное завершение деликатной роли посредника при сделке откроет ему путь к министерскому креслу. Мошенники рассчитывали, что кардинал будет «покрывать» их (и заплатит ювелирам) даже после того, как сориентируется, что его обманули, чтобы не выставить себя в глазах двора, в качестве идиота. Но всё пошло совсем не так, как планировалось. Кардинал так ничего и не понял и отправил ювелиров к королеве. Король Людовик собирался поначалу «замять» это дело с помощью семейного совета семьи Роган. Но Мария-Антуанетта дала волю своему гневу (как-никак, это именно её выставили в совсем даже неприличном свете) и приказала арестовать кардинала – прямо здесь в Версале, на глазах толпы придворных. Судебный процесс де Рогана должен был вести парижский парламент. Это судебное учреждение, увы, было настроено далеко не «роялистски» и в конце мая 1786 г. признал (впрочем, вполне справедливо) кардинала невиновным, дав повод парижанам устроить демонстрацию в честь «справедливых судей». Общественное мнение вообще сразу взяло сторону кардинала и мадемуазель де ла Мотт, точнее, с ходу поверило в виновность Марии-Антуанетты, в то, что «дыма без огня не бывает». Сама Жанна де ла Мотт, приговорённая-таки парламентом к пожизненному заключению, через непродолжительное время бежала из тюрьмы. Опять же, пошли слухи, что бежать ей помогла сама королева, чтобы скрыть свои темные дела. Если и так, то она просчиталась – в Лондоне героиня аферы выпустила мемуары, где настаивала на своей правоте и на том, что она исключительно исполняла поручения своей коронованной госпожи. Вся эта история страшно навредила французской монархии и в значительной мере подорвала её и без того потрёпанный авторитет среди подданных. К подобным проблемам с престижем добавлялись проблемы с деньгами. Точнее, наоборот, проблемы с престижем династии накладывались на длящийся уже несколько лет финансовый кризис. Согласно оценке исключительно популярного при дворе министра Калонна, «невозможно ввести ещё высшие налоги, взятие займов является разорительным, самой только экономии недостаточно». Он предлагал королю провести целый ряд реформ – по его словам, следовало «реформировать всё, что есть неудовлетворительного в государственном строе». Генеральный контролёр рассчитывал на поддержку т.н. ассамблеи нотаблей («L'Assemblée des notables»). Ассамблея собралась в конце февраля 1787 г., но не дала министру ожидаемой поддержки. Нотабли, хоть и были представителями привилегированных классов (от принцев крови до верхушки горожан), высказались против плана Калонна. В апреле того же года Людовик XVI (под влиянием как своей супруги, так и общественного мнения) отправил Калонна (получившего к тому времени прозвище «г-н Дефицит») в отставку. Его место занял президент Ассамблеи кардинал Ломени де Бриенн. Ему, изначально поддержанному Марией-Антуанеттой, пришлось считаться с ещё большим дефицитом, чем его предшественнику. Он попытался ввести новые налоги – земельный налог («impôt foncier») и гербовый сбор («droit de timbre»). Первый из них ударял по интересам землевладельцев, второй – по интересам буржуазии (которой по роду своих занятий часто приходилось писать различные прошения, заявления и судебные иски). Это встретило резкое сопротивление парижского парламента, который отказался регистрировать этот новый закон. С августа 1787 г. по май 1788 г. правительство и парламент ведут сложную позиционную войну, сопровождающуюся демонстрациями парламента, арестами его членов, отступлениями правительства (кардинал де Бриенн отказался от попыток зарегистрировать новые налоги), контрнаступлениями (попытка утвердить крупный заем), снова уступками (обещание созвать Генеральные Штаты) и, наконец, завершающий удар короля – 8 мая 1788 г. король отобрал у парламента ряд полномочий (в частности, право регистрировать законы для всей страны) в пользу Пленарного Трибунала. Но и это победа оказалась лишь кажущейся и непродолжительной. Сопротивление парламента сменилось сопротивлением народа. Заволновались Бретань, Беарн, Дофине. Жители Беарна клялись именем своего земляка Генриха IV защищать права своей провинции, такие же клятвы давали жители Дофине над могилой Байярда. Различные собрания заявляли свои протесты, причём зачастую дворянство, судейские и народ выступали вместе. Армия, тем не менее, сохраняла дисциплину и исправно подавляла возникавшие то там, то здесь народные бунты. Кардинал де Бриенн решил сделать «ход конём» – и в июле 1788 г. объявил о скором созыве Генеральных Штатов, рассчитывая при этом, что выборы поссорят различные сословия (имевшие, в общем-то, различные интересы, зачастую диаметрально противоположные). Но дела обстояли гораздо хуже, чем оценивал кардинал – в августе оказалось, что имеющихся в казне 400 тыс. ливров не хватит даже на то, чтобы покрыть государственные расходы за один единственный день. «Хватаясь за соломинку», Ломени де Бриенн стал расплачиваться по государственным обязательствам срочно выпущенными ассигнациями. Неожиданное введение этой крайней меры вызвало панику в Париже. Заволновались и «верхи» – Людовик XIV стал всерьёз рассматривать идею возвращения в правительство отставленного им самим несколько лет тому назад швейцарца Жака Неккера, имевшего репутацию «чародея финансов». Тогда, когда Неккер ещё был министром, король не согласился с предложенными им реформами, но сейчас, имея перед собой пустую казну, народные волнения и недовольство аристократии, он был вынужден сделать «шаг навстречу» опальному министру. Де Бриенн получил отставку. Итак, Неккер вернулся, но это отнюдь не успокоило умы. К финансовому кризису добавился кризис продовольственный. Сезон 1788 г. оказался неурожайным, и цены на хлеб выросли. Неккер, однако, настаивал на скорейшем созыве Генеральных Штатов в расчёте, что его популярность позволит ему удержать ситуацию в руках, не допустив всеобщего взрыва. По его мнению, для стабильности государства следовало увеличить роль Третьего Сословия (т.е. буржуазии) в созываемых Генеральных Штатах, чтобы противодействовать опасной коалиции дворянства, духовенства и парламента. Для этого он предлагал удвоить число депутатов Третьего Сословия, в чём его поддерживали такие набиравшие популярность политики, как граф Оноре-Габриэль де Мирабо. Против этого высказались, во-первых, вторая Ассамблея нотаблей, собравшаяся в ноябре 1788 г. (стоит отметить, что участвовавший в нём Луи граф Прованский, брат короля, высказался «за» этот проект, а другой брат короля, Карл, граф Артуа – решительно против), а во-вторых – парижский парламент, предложивший сохранить привилегии аристократии, но обеспечить созыв Генеральных Штатов на постоянной основе. Выбор был за королём – и Людовик XVI его сделал. 27 декабря 1788 г. Королевский Совет утвердил удвоение числа депутатов Третьего Сословия. К слову, кто-то, оставшийся истории неизвестным, заменил в день голосования висевший в кабинете короля портрет его деда Людовика XV на портрет неудачливого короля Англии Карла I. Выборы были многоступенчатыми и посословными. Впрочем, Третьему Сословию не возбранялось выбирать в качестве «своих» кандидатов представителей первых двух. Имущественный ценз выражался исключительно в том условии, что избиратель должен был платить какой бы то ни было налог. Выборы проводились не только во Франции, но и в колониях. Так, остров Иль-де-Франс в Индийском океане прислал двоих депутатов, остров Гваделупа в Карибском море – пятерых, из индийских владений Франции прибыло два депутата, двое же прибыло с острова Мартиника, шестеро – с острова Сан-Доминго. Новая Франция прислала в Париж десять представителей – четверых от Канады, четверых от Границы и двоих – из Луизианы (к этому времени Канада, Луизиана и Граница официально стали независимыми друг от друга административными формированиями, подчинявшимися, тем не менее, единому губернатору Новой Франции). Однако ситуация во Французском Королевстве продолжала обостряться. Отмена цензуры (это сделал ещё кардинал де Бриенн в мае 1788 г.) привела к резкому росту количества печатных изданий: газет и брошюр, где авторы, каждый по-своему, излагали своё видение будущего Франции. Большой фурор в обществе произвели работы аббата Сиейеса «Эссе о привилегиях» (1788 г.) и «Что такое третье сословие?» (январь 1789 г.), где он осуждал привилегии аристократии и обосновывал необходимость пропорциональной (в отличие от сословной) системы выборов. Общественное мнение к моменту собрания Генеральных Штатов в мае 1789 г. было настроено уже гораздо более радикально, чем в момент объявления выборов. Теперь даже сам Неккер начинал опасаться лавинообразного роста требований народных масс. В своём выступлении на заседании Штатов он говорил о технических проблемах финансовой политики, стараясь всячески обходить вопросы политические. В ходе заседаний оказалось, что большинство депутатов Третьего Сословия, а также значительная часть духовенства и дворянства поддерживают программу «патриотов», т.е. программу превращения Франции в конституционную монархию. Не были здесь исключением и депутаты из Северной Америки – уже ставшие регулярными созывы Пограничного Собрания (а с течением времени и численным ростом буржуазии Собрания, хоть и иные по составу, сложились и в Канаде и в Луизиане) приучили их к идее совместного обсуждения важных проблем перед принятием окончательного решения. Правда, в отличие от депутатов из метрополии они обосновывали необходимость этого решения вполне монархически: «добрым подданным не следует загружать драгоценное время Его Величества размышлением над вопросами, которые они могут решить сами». Именно они, следует заметить, были инициаторами депутации к королю с выражением соболезнований по поводу смерти его малолетнего сына Луи-Жозефа. Депутации, которую король, тем не менее, не принял. Итак, под давлением буржуазных депутатов Неккер шёл всё дальше и дальше по пути уступок. В середине июня он предложил совместные заседания всех сословий с общим же голосованием по важным вопросам, ликвидацию налоговых привилегий дворянства и духовенства, свободный допуск представителей Третьего Сословия ко всем чинам и должностям. События развивались лавинообразно: 17 июня Третье Сословие решило преобразовать Генеральные Штаты в Национальное Собрание («l'Assemblée nationale»), а 19-го июня духовенство решилось присоединиться к Третьему Сословию. Людовик не решился распустить Штаты и ограничился полумерами – 20 июня под предлогом ремонта зал заседаний был закрыт, и депутатов туда не пустили. Тогда они собрались в расположенном по соседству зале для игры в мяч и торжественно поклялись не расходиться, пока не примут конституцию. Людовик был вынужден уступить, но не смирился. 23 июня на заседании Штатов выразил согласие на их регулярный созыв для утверждения налогов (но не законов), равенство сословий опять же в сфере налогов, личную свободу и свободу печати. Но этого было уже слишком мало. Но когда в конце речи король потребовал, чтобы сословия заседали отдельно, депутаты отказались ему подчиниться, наоборот, к буржуазии и духовенству присоединилась часть дворянства во главе с герцогом Филиппом Орлеанским. 11 июля стало переломным днём истории Франции – Людовик отправил Неккера (который неоднократно выступал против декларации 23-го июня) в отставку и приказал ему покинуть территорию Франции, что тот и сделал, не желая провоцировать беспорядки. Они, тем не менее, начались и без его участия. 12 июля, после получения этого известия, в Париже началось народное восстание. Всё это время командующий королевскими войсками маршал де Брольи не двинулся из Версаля, не будучи уверенным, какие приказы он должен исполнять, а какие нет. 13 июля 1789 г. восставшие захватили городской арсенал и вооружились. 14 июля 1789 г. восставшие захватили Бастилию и убили нескольких солдат и офицеров её гарнизона. «Это бунт?», – спросил, узнав об этом, король Людовик XVI. «Нет, сир, это революция», – ответил ему герцог Ларошфуко. Разумеется, если в своих мемуарах герцог написал правду.

moscow_guest: Король и его народ Столица взбунтовалась против своего суверена, а суверен оказался к этому совершенно не готов. Людовик XVI вообще не отличался решительностью, в своей предыдущей деятельности он то попадал под влияние людей из своего окружения, то «восставал» против него, тут же попадая под влияние других, но никогда он не проводил своей собственной, последовательной линии. Он, впрочем, всегда считал, что короли имеют божественное право править своими подданными, но не был готов к тому, чтобы это право защищать – силой или хитростью. В июле 1789 г. сила, однако, была не на его стороне. Париж находился под полным контролем восставшего народа, тем более что 15-го король приказал вывести войска как из Парижа, так и из самого Версаля. Людовик решил действовать «политически» – обратился за помощью к Национальному Собранию, отклонив предложение принца Конде выехать к в Мец к армии, чтобы с её помощью «подавить бунт черни». В Париже тем временем шло формирование вооружённой силы народа – Национальной Гвардии. Во главе её депутат стал герой войны в Америке – маркиз де Ла Файет. Маркиз, хоть и был избран в Национальное Собрание (тогда ещё Генеральные Штаты) от дворянства, стоял за ликвидацию феодальных привилегий (в качестве демонстративного шага он стал писать свою фамилию слитно – просто «Лафайет»). При этом он сохранял преданность монархии вообще и королю Людовику лично, становясь, таким образом, важным посредником между монархией и народом. 17 июля, когда король прибыл в «свою верную столицу», именно Национальная Гвардия сопровождала его в проезде по улицам города. Во время этого визита Людовик и новые власти Парижа демонстрировали полное согласие: король прикрепил к своей шляпе кокарду в революционных сине-бело-красных цветах, а мэр столицы предложил поставить памятник Людовику XVI на той площади, где ещё стояла уже предназначенная к сносу Бастилия. Тем не менее, это было только иллюзией. Король не желал примириться с произошедшими переменами и, тем более, возглавить их. Что же касается наиболее упорных противников революции, то они уже в этот день начали покидать пределы Франции. Граф Артуа, младший брат Людовика, наиболее «непримиримый», переехал в Турин, ко двору своего тестя Виктора-Амадея III. Туда же «потянулись» и прочие «контрреволюционеры», сделав столицу Пьемонта столицей эмигрантов. В самом Версале тоже не в дефиците были голоса, упрекавшие короля в «опасной мягкости». Тем временем во Францию вернулся изгнанный перед самой революцией Неккер. Он сформировал новое правительство, и Людовик вздохнул спокойно – он полагал, что возвращение популярного швейцарца утихомирит страсти. Но его надежды не оправдались – Неккер был совершенно не готов к роли «парламентского премьера», тем более что он не отличался ораторскими способностями. Дополнительным «минусом» для Неккера стали подготовленные им для короля критические замечания против утверждённой Собранием отмены привилегий дворянства и духовенства и против утверждения Декларации Прав Человека и Гражданина. В сентябре Париж снова заволновался. Буржуазию волновало нежелание короля признать постановления «Конституанты» (от «Assemblée nationale constituante» – «Национальное учредительное собрание»), народ – вызванная засухой дороговизна хлеба. В октябре толпы возмущённых парижан, вооружённых различным холодным оружием, двинулись на Версаль. Король снова проявил нерешительность, не решившись не на бегство, ни на сопротивление. Прибывший вслед за ними Лафайет обещал Людовику безопасность, но 6 октября события вышли из-под его контроля – утром начались столкновения между народом и королевской гвардией. Народ требовал переезда короля в Париж – и Людовик уступил, потерпев, таким образом, ещё одно поражение. Поражение, с которым он, однако, не желал мириться. По приезде в Париж Людовик всячески отказывался нанести визит в ратушу, ссылаясь на усталость. Тем не менее, и здесь ему пришлось уступить – когда королевский кортеж проезжал мимо дворца Тюильри, он не рискнул отдать приказ кучеру свернуть в ворота дворца, а позволил поехать дальше. Вообще из всех возможных вариантов действий: оказать вооружённое сопротивление революции и принять произошедшие изменения, Людовик выбрал третий, наихудший – ничего не предпринимать, ожидая, пока «Конституанта» сама скомпрометируется в глазах народа и проблема, таким образом, решится сама собой. При этом король (и особенно королева) даже не пытались скрыть своего недовольства новым положением дел, отталкивая пытавшихся вступить с ним в контакт представителей «умеренных», не желавших дальнейшего углубления революции и вполне довольных сложившимся на данном этапе режимом «ограниченной монархии». Не использовал он также возможностей встреч с народом во время своих редких выездов из дворца и прогулок вокруг него. Политическая тактика Людовика сводилась к подписанию всех принимаемых Учредительным собранием декретов, даже таких, с его точки зрения, «одиозных», как декрет об уничтожении дворянского звания – притом, даже вопреки мнению своего премьера Неккера. Король полагал, что такое радикальное нововведение вызовет возмущение во Франции и нанесёт удар по позиции «Конституанты». Но вышло «с точностью до наоборот» – французы приняли это решение депутатов с восторгом. Может показаться странным, но в тот период короля и королеву в не меньшей степени беспокоила также активность «пьемонтцев» во главе с графом Артуа, а также многочисленные контрреволюционные заговоры, обычно подготовленные из рук вон плохо и поэтому регулярно проваливавшиеся. Людовик и Мария-Антуанетта опасались, что в случае победы «Турина» они, королевская чета, превратятся в марионеток победившей контрреволюционной партии. В свою очередь, эмигранты трактовали поведение короля в Париже, как свидетельство его того, что он является не более чем пленником в руках бунтовщиков, и, соответственно, вели свою политику, не оглядываясь на него. Вообще, при европейских дворах «французских представителей» в те времена было трое: официальный посол, тайный эмиссар короля, тайный эмиссар «туринцев». Естественно, они взаимно всячески мешали и компрометировали друг друга, так что Франция постепенно превращалась из субъекта в объект международной политики. Эмигранты прилагали огромные усилия, чтобы свергнуть «новый режим» при помощи внешней интервенции. Для этого эмиссары графа Артуа живописали при всех европейских дворах ужасы революции. Посланники Людовика XVI тоже добивались внешнего вмешательства, но по-другому. Король рассчитывал, в первую очередь на своего свойственника, императора Священной Римской Империи Иосифа II, а после его смерти в 1790 г. – его брата Леопольда II. Он рассчитывал на вооружённую демонстрацию австрийцев вблизи восточной границы, после которой перепуганные депутаты «Конституанты» должны были обратиться к нему, как посреднику. Людовик должен был договориться с императором о выводе его войск с французской территории, после чего в ореоле миротворца и во главе приграничной армии вступил бы в Париж, где вынудил бы депутатов отозвать свои решения. А в случае необходимости, отозвать и самих депутатов. Но туринские эмигранты были более радикальны. В их планы входило ниспровержение революции вооружённой силой, причём иностранные армии должны были играть в этом вторжении решающую роль. После успеха граф Артуа собирался не только разогнать «Конституанту», но и подчинить своему влиянию своего брата-короля. В первую очередь, эмигрантов поддерживал, естественно, сам Виктор-Амадей. Но Пьемонт был слишком слаб, чтобы даже думать о каком-либо вооружённом вмешательстве в дела Французского Королевства самому, без союзников. Император Леопольд оставался лояльным союзником своего шурина и, ведя переговоры с ним (впрочем, к идее вторжения подходя тоже без восторга), игнорировал его брата. Точно так же не проявлял энтузиазма в отношении дела эмигрантов двор в Мадриде, точно так же, как отказался открыто вмешаться в события во Франции британский кабинет. Однако эмигрантам удалось найти союзника на другом конце европейского континента. Им оказался шведский король Фредрик-Вальдемар I Гогенцоллерн. Вступив на трон после смерти в 1786 г. своего великого дяди Фредрика II (так и умершего в возрасте 74 лет с прозвищем «Молодой Фред»), этот любитель искусства и красивых женщин желал теперь превзойти своего предшественника и на военном поприще. Борьба с французской революцией обещала дать ему такую возможность. Разумеется, Швецию и Францию делило изрядное расстояние, но король шведский был готов потратиться на переброску своих войск морем при помощи флота. Вопрос, понятно, упирался в то, кто и как компенсирует ему эти военно-морские расходы. На эту тему шла обширная переписка между Стокгольмом и Веной, но австрийский император, как уже говорилось, не горел желанием «впрягаться в эту галеру» и связывать себя обязательствами, а тем более – расплачиваться за военные упражнения своего шведского «брата» собственными землями в Нидерландах (на что намекал в письмах императору Фредрик-Вальдемар). Швед зондировал также почву в отношении возможность передачи ему права сбора пошлин в некоторых голландских портах (хотя бы на время экспедиции), но против этого выступила уже Британия, а также её союзник штатгальтер Вильгельм V Оранский. Правитель Соединённых Провинций чувствовал себя неуверенно, несколько лет тому назад в стране произошло восстание, подавленное только после вмешательства соседних германских государств. Подавление восстания привело к репрессиям, подданные Вильгельма жили в страхе, и штатгальтер опасался, что появление новых иностранных войск, а также связанные с этим новые поборы (в дополнение к грабежам, которые допускали армии германских «союзников») приведут к новому восстанию. При таких собственных делах его мало интересовали проблемы соседней Франции, поэтому он отвечал на все «дружеские предложения» Фредрика-Вальдемара вежливо, но решительно отрицательно.

Александр: moscow_guest пишет: Им оказался шведский король Фредрик-Вальдемар I Гогенцоллерн. В РИ и рыцарский Густав III хотел придти на помощь Марии-Антуанетте, однако был убит на балу. Но здесь Швеция более серьёзная сила. Наверное интервенция вопрос времени?

moscow_guest: Александр пишет: В РИ и рыцарский Густав III хотел придти на помощь Марии-Антуанетте, однако был убит на балу. Но здесь Швеция более серьёзная сила. Наверное интервенция вопрос времени? Само собой. Контрреволюционая коалиция здесь образуется неизбежно.

Александр: moscow_guest пишет: Контрреволюционая коалиция здесь образуется неизбежно.Но м противоречия её будут разъедать. Иначе бы их не было целых семь, пока Наполеон всех окончательно не достал. Во время первой коалиции на востоке происходили ещё разделы Польши и турецкие войны. У вас ситуация с Польшей и восточным вопросом более благоприятная. Однако противоречия Цесарства и Швеции никуда не делись. В РИ была русско-шведская война (1788-1790), хотя там были другие причины, но наследник "Фридриха Великого" имеет реваншистские настроения. И вполне может дать и щелчок по носу визави Александру Собесскому (не всё же одни успехи ему праздновать - и годы берут своё и Швеция, которая ту войну не проиграла, здесь более серьёзная сила). Однако кампания на востоке отнимет внимание от Франции у шведского короля. Или вы не планировали "малую войну" Цесарства и Швеции с сохранением по её итогам status quo ante bellum (не в последнюю очередь потому, что основная война велась на море, а здесь у шведского флота всё-таки было некоторое преимущество хотя бы в мобильности и маневренности).

moscow_guest: Польско-шведские и польско-австрийские войны, безусловно, будут - как часть наполеоновских войн. И Цесарству придётся, увы, очень грустно. На текущий момент, однако, все заинтересованные лица "со скрипом" сколачивают контрреволюционную коалицию.

moscow_guest: Король и его народ (продолжение) К дипломатической активности шведов настороженно присматривались в Киеве. Перспектива создания «шведского плацдарма» у границ традиционного союзника Цесарства не давала заснуть цесарю Александру и его канцлеру-другу детства Каролю Радзивиллу «Пане Коханку». Оба они понимали государственный интерес в выходящем на первое место «французском вопросе», но считали предпочтительным сохранять осторожную дистанцию и не допускать иностранной интервенции в дела Франции. Поэтому в Киеве посланники графа Артуа были приняты поначалу весьма холодно. Их не допустили до личной встречи не только с Александром Собесским, но и с канцлером. Радзивиллом. «Пане коханку» позволял говорить с собой исключительно на светских приёмах и недолго. При этом он отделывался общими фразами о «сочувствии Его Цесарской Милости бедственному положению Королевства Французского», «моральной поддержке истинных слуг французского трона» о «надежде на скорое прекращение терзающей королевство смуты» и прочих ничего не значащих банальностей. Объяснялось такое «безразличие» польского двора очень просто – цесарь и канцлер не хотели своим вмешательством на стороне, по словам канцлера Радзивилла, «туринских интриганов», ещё более ухудшить положение «законного монарха». В Киеве по-прежнему воспринимали Людовика XVI, как своего потенциального союзника. Поэтому Александр сохранял подчёркнуто тёплые отношения с официальным послом Франции, а также достаточно тесный контакт с тайным эмиссаром короля бароном де Бретейлем. И, разумеется, цесарю не нравилась сама идея вооружённого вмешательства третьих стран во внутрифранцузские дела – он серьёзно опасался, что Австрия и Швеция, при содействии Британии, смогут полностью подчинить Францию своему влиянию. И тогда оказалась бы разрушена сама возможность воссоздания в будущем новой «горизонтальной» коалиции, и создана, в итоге, конфигурация «вся Европа против поляков», чего цесарь, понятно, желал избежать любой ценой. В результате со стороны всё выглядело так, как будто цесарь и Цесарство сочувственно относятся к происходящим во Франции переменам. Это обнадёживало французскую либеральную буржуазию, хотевшую видеть в Киеве поддержку для «дела свободы». Это было неудивительно – французы издавна знали о «Польше» две вещи: что там есть бескрайние степи с лесами, и что тамошний «император» правит, прислушиваясь к мнению своих подданных. И хотя французские «философы» (то есть, в широком смысле – приверженцы Просвещения) ставили английскую политическую систему выше польской, Цесарство, где «с незапамятных времён» существовал выборный Сейм, тоже было у них на очень хорошем счету. Реальное же отношение Александра Собесского к французской революции было куда более сложным. Он, понятно, давно привык к сосуществованию и сотрудничеству с выборным парламентом и даже не мыслил о том, что возможно обходиться без него, так что упрямство Людовика, никоим образом не желавшего в какой бы то ни было форме делиться властью с «сословиями», было ему чуждо. Но известия о «бунте 14-го июля» и беспорядках, охвативших Французское Королевство, настроили цесаря против произошедшей там революции. Пожалуй, ключевым моментом в этой перемене послужило постоянно повторявшееся в донесениях из Франции слово «la liberté». У «польского императора» ещё с детских лет были свои счёты со «свободой», то есть с «золотой вольностью». Для него это означало хаос в стране, проигранные войны, ссылку родных, круглосуточный надзор за ним самим, неуверенность в завтрашнем дне. Одним словом, «золотая вольность» воплощала в глазах цесаря Александра Собесского всё или почти всё зло этого мира. Понятно, что такие же чувства питал к ней и его канцлер – друг детства и герой «Стальной революции» Кароль Радзивилл «Пане коханку», а также его министры, сенаторы и послы на Сейм. Разумеется, в Цесарстве изредка издавались брошюры и памфлеты, утверждавшие, что не всё было так плохо в «золотые времена», но их было мало и не они делали погоду в общественном мнении «польской империи». В общем, французский посол получал в Киеве заверения о дружественных намерениях «Светлейшего Пана», барон де Бретейль получал настойчивые советы перейти, наконец, к решительным действиям в пользу короля (и золото на этих действий организацию), а люди графа Артуа не получали ничего. Тем временем, пока за границей все судили и рядили, что именно им делать с Францией, события внутри страны развивались лавинообразно. 12 июля 1790 г., в годовщину восстания, положившего начало революции, Учредительное Собрание утвердило «Гражданскую конституцию духовенства», фактически превратившее священников в служащих на содержании государства. Вообще-то светский контроль над духовенством вполне вписывался в «галликанскую традицию», существовавшую и при «старом режиме», но в те времена никто не требовал, чтобы служители культа складывали присягу на верность государству. Ещё раньше, в ноябре 1789 г. «Конституанта» по предложению епископа по фамилии Талейран одобрила конфискацию имущества Церкви и её последующую распродажу в качестве «национальных добр» («biens nationaux»), а в феврале санкционировала роспуск религиозных орденов, имуществу которых также предстояло пойти с молотка. Эта акция имела не только идеологические (большинство депутатов были решительными сторонниками Просвещения), но и вполне «приземлённые» причины - «Конституанта» намеревалась таким образом выплатить часть огромного национального долга. Этот закон вызвал сильный протест в среде многих священнослужителей: так, большинство епископов отказалось принести требуемую законом присягу. Из регионов, наиболее активно сопротивлявшихся реформе Церкви, следует отметить западные департаменты, где протест вылился в кровавые столкновения между в основном поддержавшим «присягнувших клириков» населением городов и стоявшими за «упрямыми клириками» крестьянами. Что же касается североамериканских колоний Франции, то там всё прошло мирно – в том смысле, что как население, так и местная администрация полностью проигнорировали положения «Конституции». Церковные службы шли, как обычно, а кюре, обычно использовавшие амвоны в качестве «средств массовой информации», на этот раз просто ничего не сообщили своей пастве о своём новом статусе. Нельзя сказать, конечно, что это был сознательный «заговор молчания» – просто среди франкоамериканских священников было много «христиан во втором поколении» из местных индейцев. И они искренне, даже истово, веря в догматы, которые приняли их отцы (редко деды), просто не могли не только принять, но и даже и осознать суть перемен, которые вводили у себя в значительной степени «лаицизированные» элиты метрополии. Вообще информация о «гражданской конституции» до Нового Света доходила – и публиковалась в газетах Квебека, Монреаля, Монкальма, Сен-Луи, Нового Орлеана, но попросту не воспринималась их читателями, настолько она противоречила всему кругу их понятий и представлений о жизни. Точно так же, к слову, как прошла мимо восприятия франкоамериканцев информация об административной реформе и разделе провинций на департаменты. В Канаде, на Границе, в Луизиане просто никто не приложил положений закона о новом административном делении к себе – и в результате Новая Франция сохранила своё старое деление на три большие автономные провинции. «Гражданская конституция» вызвала, кроме углубившихся раскола французских граждан, и международные осложнения. Так Папа Римский Пий VI осудил «безбожную» реформу Церкви, а также «Декларацию прав человека и гражданина». Решительно выступил против «склонения служителей Божиих к апостазии» воинственный швед Фредрик-Вальдемар (в отличие от своего религиозно индифферентного дяди он сам был горячим католиком) – и, само собой, удвоил дипломатические усилия по организации интервенции, не побрезговав обратиться за помощью к своему «традиционному врагу», цесарю. Александр по-прежнему занимал выжидательную позицию, но не ответил своему «брату» с севера отказом, обещав «обдумать его важное предложение». Во Франции тем временем, народ праздновал своё единство во время «праздника федерации» в годовщину падения Бастилии. Казалось, антагонисты, наконец-то примирились. Король присягал на верность нации, а Национальная Гвардия кричала «Да здравствует король!». Но на самом деле Людовик XVI не смирился со своим новым положением, представлявшимся ему «унизительным» и не перестал искать способа освободиться из-под влияния «Конституанты» и «поставить народ на место». В принципе, по состоянию дел на начало 1791 г. король обладал во Франции властью, лишь немногим меньшей, чем, хотя бы «киевский цесарь» и, несомненно, значительно большей, чем король Великобритании. У него были хорошие шансы взять ситуацию под контроль, опершись на те силы в обществе вообще и в Учредительном Собрании в частности, которых устраивала остановка революции на точке конституционной монархии. Виднейшим их представителем были командующий Национальной Гвардией Лафайет и популярный депутат «Конституанты» граф Мирабо. Национальная Гвардия, состоявшая из представителей умеренной буржуазии, была готова пойти вслед за своим предводителем, если бы тот решил встать на сторону короля, которому был лично предан, а Мирабо прилагал все усилия, чтобы не дать Собранию хоть бы на каплю усомниться в монархических принципах. Но Мирабо скончался в апреле 1791 г., а король, а тем более его супруга, не доверяли Лафайету, считая его «выскочкой» и «предателем». Это решило всё дело, Людовик XVI, не доверяя никому из парижан, решил бежать за границу в Брюссель, во владения своего австрийского шурина Леопольда. Приготовлениями к побегу занимался на начальном этапе шведский дворянин Аксель Ферзен. Он договаривался с командующим приграничной армией маркизом де Буйе, чтобы тот выделил своих людей для охраны короля, он вёл преписку с королём Фредриком-Вальдемаром, он вербовал помощников для этого дела. Одним из таких помощников оказался депутат Собрания по имени Антуан де Санглье, капитан «Стражей Границы». Если быть точным до конца, то не Ферзен завербовал капитана Санглье, а капитан Санглье нашёл Ферзена. Швед был неосторожен, тем более неосторожна была королева Мария-Антуанетта и, в результате, слухи о грядущем побеге просачивались в среду депутатов «Конституанты». Большинство из них не придавали им значения, но не таков был депутат от Границы. В своё время капитан со смешной фамилией («le sanglier» т.е. «кабан» – сокращение от полного имени его отца, индейца племени чикасо, «могучий кабан» – «le sanglier vigorieux», а дворянскую частицу «де» офицер Стражей заслужил за свои подвиги) участвовал в Войне за Независимость США и там привык к тому, что «дыма без огня не бывает». Он стал задавать вопросы, сопоставлять факты и, в конце концов, услышал фамилию «Ферзен». Санглье взял на себя подготовку побега на месте, оттеснив пылкого шведа на второй план. Ему удалось убедить королеву сократить количество багажа, заменить свою тяжёлую карету на более лёгкую, наконец, отказаться от своих лакеев, заменив их переодетыми депутатами Новой Франции, имевшими, в отличие от первых, хорошую военную подготовку и готовых умереть за своих короля и королеву. 20 июня 1791 г. коронованные беглецы покинули дворец Тюильри. Согласно выправленным Ферзеном подложным документам, экипаж принадлежал «графине Уманской, подданной цесаря Многих Народов, с детьми и сопровождающими лицами». В качестве «графини» выступила гувернантка королевских детей г-жа де Турзель. Сами королевские дети превратились в «дочерей графини Уманской» (дофина переодели девочкой), королева стала «гувернанткой», а король же – её дворецким. Депутаты-франкоамериканцы заняли места на запятках кареты (сам Санглье играл роль кучера), переодевшись в ливреи выдуманных капитаном Санглье цветов – чтобы во избежание подозрений не напоминать цветов какого бы то ни было конкретного дома. Вся организационная часть в столице оставалась в ведении Ферзена, лучше знавшего Париж, чем недавно приехавший туда капитан. Дворец «графиня с сопровождающими лицами» покинули на небольшом экипаже, позже пересели в дорожную карету. Через парижскую заставу ла Виллет экипаж проехал без затруднений, поскольку охраны там не было – все ушли праздновать свадьбу одного из своих товарищей. Здесь Ферзен попрощался с августейшими особами, и они двинулись в дальнейший путь под охраной подложных документов и верного капитана Санглье. Утром в оставленной королевской резиденции один из слуг обнаружил, что короля нет на месте, а на его столе лежит документ, озаглавленный: «Обращение Людовика XVI ко всем французам перед выездом из Парижа» («Déclaration de Louis XVI à tous les Français à sa sortie de Paris»). 16 страниц рукописного текста были полны обвинений по адресу «Конституанты», частью принципиальных, как обвинения в ограничении королевской власти, частью незначительных, как претензии, что во время праздника Федерации он и его семья были размещены в разных местах. Весть об исчезновении короля быстро распространилась по столице. Учредительное Собрание, стремясь «ограничить последствия» этого события, в своём официальном заявлении заявило, что король «был похищен». Лафайет, как командующий Национальной Гвардией, разослал во все стороны курьеров с приказом немедленно задержать короля, как только он будет обнаружен. Вечером 21 июня карета «графини Уманской» проехала через городок Сен-Менелу (двести с небольшим километров от Парижа), где Людовик был опознан начальником местной почты по фамилии Друэ, заметившим странное сходство между лицом «дворецкого» и портрета на ассигнате в 50 ливров. Тот немедленно сообщил о своих подозрениях в муниципалитет, где было решено остановить карету далее по дороге. «Далее по дороге» был расположен город Варенн. Именно там карету короля должны были встретить верные ему гусары герцога Шуазеля. Но герцог, ожидавший короля уже несколько дней, поверил, что задержка означает отказ от побега, и увёл своих людей из города. В результате этой оплошности Шуазеля король встретил в Варенне не своих сторонников, но своих врагов. Последних собрал прибывший туда Друэ, объявивший о своих подозрениях местным властям. Той же ночью в город прибыл адъютант Лафайета Ромёф, который объявил об аресте королевской семьи и его возвращении в Париж. Услышав это и поняв, что всё пропало, капитан Санглье и его люди, до этого момента никем нераспознанные, выхватили спрятанные под ливреями томагавки и бросились на национальных гвардейцев. Неизвестно, чем именно руководствовался Санглье, бросаясь в свою последнюю атаку, то ли он собирался взять в заложники Ромёфа, то ли, воспользовавшись замешательством, вывезти короля на одном из стоявших вокруг экипажей или же верхом. Всё, что осталось в распоряжении последующих исследователей, это сухие факты: четверо депутатов Учредительного Собрания (трое от Границы и один – от Канады) убили пятерых национальных гвардейцев и два десятка попавшихся им на пути горожан, прежде чем были убиты сами. Самого капитана де Санглье убил лично Ромёф, получив, в свою очередь, рану в грудь, оказавшуюся, впрочем, несмертельной. Особое впечатление на вареннцев произвели томагавки – ранее они никогда не видели такого оружия, как, впрочем, и «индейцев», как таковых. Возмущённая и шокированная гибелью своих сограждан толпа хотела тут же предать смерти «хозяев этих американских дикарей», то есть короля и его семью. От немедленной расправы они спаслись благодаря вмешательству раненого Ромёфа. Его окровавленная повязка оказала, как ни странно, успокаивающее воздействие на толпу, «придав веса» его словам. Людовик XVI вернулся в Париж под конвоем Национальной Гвардии и был помещён под домашним арестом в Тюильри. Везде господствовало возмущение – даже среди тех депутатов, которые настаивали ранее на версии о «похищении» короля – ведь после распространения слухов об «Обращении перед выездом» их позиция выглядела более чем глупо. Более радикальные клубы, как клуб Кордельеров (от названия монастыря, где он разместился) прямо требовали провозглашения республики. Парижан крайне возмутили «индейцы». Так стали называть всех вообще франкоамериканцев, а в частности – депутатов от североамериканских колоний. Известия о кровавых деяниях капитана Санглье, дойдя от Варенна до столицы, разрослись, как снежный ком – теперь получалось, что десятки, если не сотни индейцев вырезали чуть ли не половину города. Спасая себя, Людовик XVI заявил, естественно, что он не отдавал «кучеру» приказа нападать на народ, тем более что это была правда. Большинство «Конституанты» было настроено умеренно и стремилось «спустить на тормозах» всё это дело с побегом. Поэтому от оставшихся в Париже депутатов-североамериканцев потребовали публичной декларации, что они не имеют ничего общего с «преступными деяниями их товарищей в Варенне». И здесь проявилось различие в менталитете «французов» и «индейцев» – последние на могли пойти на «сделку с совестью», осудив своих, хотя бы и мёртвых, товарищей. Вместо «публичного отречения» они (с некоторыми, правда, оговорками) заявили на заседании Собрания, что были в курсе приготовлений депутата де Санглье, что они полностью его поддерживают, что они остались в Париже, чтобы объяснить «забывшим о верности» депутатам правоту короля, и что они по-прежнему считают себя верными слугами «Его Величества» несмотря на все постановления «Конституанты». Для радикальных кордельеров и левых якобинцев они стали «врагами народа» по определению, для умеренных якобинцев и вообще конституционалистов и даже откровенных роялистов, депутаты-«индейцы» стали «пятым колесом в телеге», элементом, возбуждающим ненужные и опасные страсти. Поэтому на них ополчились все – и справа и слева. Левые – желая покарать «изменников делу Революции», правые – желая отвлечь внимание общественного мнения от своих попыток восстановить власть короля. Да и сами «индейцы», как уже говорилось, не отличались тем, что называется «политическим чутьём и гибкостью». В общем, «индейцы» оказались в политической изоляции – отныне их воспринимали больше, как курьёз, чем как партнёров или конкурентов в политике. Тем не менее, свою службу монархистам они всё-таки сослужили, проголосовав 16 июля за неприкосновенность королевской особы – что избавляло Людовика XVI от угрозы суда за «эпизод в Варенне», но не принесло никаких дивидендов «индейцам», по-прежнему остававшихся вне какой-либо фракции. Решение 16 июля раскололо французское общество. Ещё более раскололи его события следующего дня, когда Национальная Гвардия, во главе с лично Лафайетом, расстреляла мирную демонстрацию республиканцев на Марсовом Поле. Этот расстрел подорвал позицию Лафайета в общественном мнении, что утешило Марию-Антуанетту, не переносившую «американского героя» на дух. В ожидании «лучших времён» король лавировал между «конституционалистами» и роялистами. И те и другие сходились на том, что королю должна быть возвращена полнота власти в обмен за согласие с принятой 3 сентября 1791 г. конституцией. Король выразил своё согласие – и 14 сентября сложил присягу на верность новой Конституции, вводившее его положение в «рамки закона». Его согласие не было, однако, искренним – в конфиденциальных депешах для Бретейля он прямо писал, что «не может принять революции и этой абсурдной и уродливой конституции». Он ждал развития событий, которые должны были развернуться в позитивную для него сторону. Доходившие до него сообщения свидетельствовали, что вооружённое вмешательство европейских монархов становится всё ближе и ближе.

Александр: А Костюшко будет образовывать польский якобинский клуб?Чтобы Цесарство склонилось к участию в интервенции, нужна непосредственная угроза возвращения "вольности" (из Франции) в само государство,а то на конституционализм во Франции можно долго смотреть с симпатией. А вот когда кто-нибудь поднимет мятеж или заговор против цесаря - ситуация будет другая.

moscow_guest: Александр пишет: А Костюшко будет образовывать польский якобинский клуб?Чтобы Цесарство склонилось к участию в интервенции, нужна непосредственная угроза возвращения "вольности" (из Франции) в само государство,а то на конституционализм во Франции можно долго смотреть с симпатией. А вот когда кто-нибудь поднимет мятеж или заговор против цесаря - ситуация будет другая. Не будет. Костюшко здесь - один из цесарских генералов, ничем особенно (кроме, возможно, горячности) не выделяющийся. В РИ он уехал в Америку, поскольку шансов на военную карьеру для мелкого шляхтича в РИ-Речи Посполитой не было никаких, и именно там он "набрался" разных радикальных идей. Здесь же ничто не мешает ему, тому же мелкому шляхтичу из Литвы, сделать карьеру в цесарском войске, благо то регулярно ведёт войны и тем предоставляет смелым и умным офицерам возможность выдвинуться. "Якобинцы" в Цесарстве вообще не будут особенно популярны - "золотая вольность" оставила неприятный осадок не только у цесаря, а собственный политический режим большинство "активных граждан" (т.е., согласно французской трактовке, имеющих право избирать и быть избранными на Сейм) вполне устраивает. Интервенцию же Цесарство поддержит в первую очередь именно из внешнеполитических соображений - чтобы не дать конкурирующим с ним австрийцам, шведам и англичанам установить во Франции (и Германии) своё исключительное влияние.

Александр: Видимо и смерть Коханки (противника интервенции) облегчит интервенцию. Судя по таблице рода Радзивиллов он умер в 1790 году.Хотя на пару лет вполне можно продлить. http://genealogy.euweb.cz/poland/radziwill3.html

moscow_guest: Продлить не судьба. Он умер своей смертью, так что нет повода (при всей моей доброте, как демиурга ) менять дату смерти, тем более что образ жизни у него аналогичный РИ. И его смерть действительно склонит Александра к активным действиям из всех соображений.

Александр: Больше всего должны подтолкнуть сами французы.Они же напросились на драку (причём ещё в бытность у власти Людовика XVI), объявив 20 апреля 1792 года войну императору СРИ Францу II. Конечно можно говорить, что это была превентивная мера, если бы Франция не объявила войну,то это был бы вопрос времени со стороны Европы.Но если бы не этот шаг,то неизвестно сколько бы ещё так называемая "контрреволюция" сколачивала коалицию. А так радикалы их поставили перед фактом и тут надо принимать брошенную перчатку, форсировать процесс.Конечно австрийские интересы были задеты конфискацией земель имперских князей в Эльзасе, но видимо до смерти Леопольда II 1 марта 1792 года намерения "вооружённого вмешательства" были только в проектах (к тому же Австрия как и Россия вела войну с Турцией на востоке) и только Франц II повёл себя решительно (новая метла по новому метёт, хотел спасти Марию-Антуанетту и получить политические выгоды).Поначалу войну вела только Империя в лице Австрии и Пруссия, как входившая в Империю из-за Бранденбурга, ну и сардинский король как центр эммиграции (Турин). Явно, что конфигурация первой коалиции в вашей альтернативе будет другой. Очевидно место Пруссии занимает Швеция, хотя Бранденбург во главе с Понятовским и его супругой явно в стороне тоже не останется, потянет за собой и Ольденбург (сын Софии) и наверное Данию.Но вот Британия и Голландия (как и Испания), которых вы упоминали в качестве потенциальных союзников Швеции объявили войну Франции не в 1792 году,а позже, только после казни Людовика XVI в 1793 году. Россия же Екатерины II вообще в первой коалиции не участвовала, а делила Польшу. Здесь Россия и Польша едины и думаю на первом этапе войны, поскольку шведскую армию надо ещё перебросить на континент, а Британия и Голландия не вступают в войну до 1793 года, тогда война должна поначалу вестись силами Австрии и Цесарства как главных сухопутных европейских военных сил. К тому же если Цесарство хочет показать себя как серьёзную силу в Германии, то нужно действовать опережающе.Однако как бы здесь Цесарство не ждало какое-нибудь Вальми, хотя при наличии Суворова, если он будет участвовать в походе и возглавлять его - вряд ли военные действия будут аналогичными. Он во вторую коалицию показал блестящей школе французских революционных маршалов большую фигу в Альпах несмотря на явное противодействие не любившего его австрийского двора. В первую коалицию тоже по идее должно быть также. Вопрос насколько серьёзные силы готово послать Цесарство и Австрия против Франции.Хотя австрияки могут и в одиночку решиться на Вальми и проиграть.

moscow_guest: Король и его народ (продолжение) Прежде всего, изменилась позиция Цесарства. В апреле 1790 г. умер канцлер Кароль Радзивилл. Смерть давнего соратника и, главное, друга детства произвела на польского монарха удручающее впечатление. Цесарь провёл всю ночь при гробе канцлера, а потом, когда траурный кортеж двинулся из Киева в родовой замок Радзивиллов в Несвиже, проделал весь долгий путь вместе с ним, невзирая на весеннюю распутицу. Современники отмечали, что после похорон «Пане Коханку» характер Александра Собесского кардинально изменился – он стал мрачным и замкнутым, почти полностью перестав улыбаться. Особенно хмурился он при новых тревожных известиях из Франции. «Этот Людовик», – как-то сказал он, – «своим бездействием добьётся того, что эти золотые бездельники и его загонят в гроб, как канцлера». Вообще французскую революцию и смерть князя Радзивилла он воспринимал, как причину и следствие, и постепенно стал воспринимать революционеров, как виновников смерти своего друга, а свою французскую политику – как поиск «отмщения» за его смерть. Небольшой нюанс – Александр неоднократно при свидетелях употреблял в отношении депутатов французской «Конституанты» эпитет «золотые» – события «Стальной революции» и революции парижской сплелись в его сознании воедино. Некоторые позднейшие исследователи этой эпохи усматривали в этом признаки психического расстройства у «Александра Благословенного». Никто из современников, как поляков, так и иностранцев, не сомневался в «здравом уме и твёрдой памяти» властителя Цесарства Многих Народов. 23 июня 1791 г., прочитав только что доставленную специальным курьером депешу из Парижа, цесарь вызвал к себе нового канцлера Игнатия Потоцкого и получившего должность военного комиссара Ксаверия Браницкого. «Господа», – объявил Александр, – «чаша Нашего терпения переполнилась. Мы не можем более бездеятельно наблюдать за теми бесчинствами, что происходят в Королевстве Французском. Мы до последнего момента надеялись, что брату Нашему Людовику удастся с честью выйти из всех этих испытаний, Увы, последние известия из французской столицы развеяли эти Наши надежды. Король Франции, вне всякого сомнения, находится в плену мятежников. По Нашему мнению, отныне исключительно соединённая интервенция Великих Держав может возвратить мир и покой Франции». Надо отметить, что подготовка к возможной интервенции началась в Цесарстве ещё до официального решения Александра о её начале. Так гетман Браницкий уже выдвинул в район Познани дополнительные контингенты войск, а Потоцкий, хотя и не давал без санкции цесаря официального согласия на заключение антифранцузского союза со Швецией, уже вёл на эту тему доверительные беседы со шведским послом, а также договаривался с герцогиней Софией о свободном проходе цесарских войск через территорию Бранденбурга. София-Фридерика-Августа Бранденбургская, между тем, сама принимала в переговорах о создании коалиции контрреволюционных монархов самое деятельное участие. На то у неё были свои собственные немаловажные причины. Герцогиня достигла в управлении своим не особенно большим государством изрядных успехов. Во-первых, она избавилась от традиционного бича Бранденбурга – своеволия и самоуправства местных сановников, а особенно генералов. Собственно, их «усмирил» ещё её старый фаворит фон Зейдлиц, ставший после вывода цесарских войск первым министром и фактическим правителем Бранденбурга, оттеснив на второй план слабого Станислава-Августа, и встав «вровень» с самой герцогиней. Та, впрочем, всегда умела «постоять за себя», так что некоторое время в Бранденбурге правила вместе «странная пара» – герцогиня София и её фельдмаршал. Зейдлиц, впрочем, оставил этот мир в 1773 г., так что София Понятовская получила, наконец-то, возможность править единолично. Во-вторых, в Бранденбурге при Софии были установлены исключительно низкие налоги, что привело к росту в герцогстве торговли и промышленности. Бюргерство процветало, крестьяне тешились достатком, что приводило к постоянному притоку в Бранденбург новых подданных и дальнейшему росту производства и торговых оборотов. Население Бранденбурга составляло к тому времени примерно один миллион человек. В-третьих, не остались бесполезными и действия «Блаженного Августа» («der Selig Augustus» – такое прозвище получил муж герцогини Софии за время своего «царствования») в сфере, которую можно определить, как «гуманитарную». Хотя герцог Станислав-Август и жил в Потсдаме, в своих «немецких Афинах», он никогда не забывал о Берлине (где основал в 1785 г. университет «Augustianum»), и о других городах герцогства (где открыл на свои средства ряд школ, прозванных «августианскими школами» – «die augustianische Schule»). И, в-четвёртых, София проявила себя (уже можно сказать, «традиционно») в качестве великолепного дипломата. Уже говорилась о том, как она использовала Швецию для давления на Цесарство, и как она ухитрилась при этом приобрести независимость, не испортив при этом отношений с Киевом, а также, как искусно она заключила с Данией «Ольденбургскую сделку». Теперь герцогство Ольденбургское стало надёжным союзником Берлина, а сын Софии-Фридерики-Августы от предыдущего брака Пауль-Фридрих ориентировался в своей внешней политике на советы матери, не забывавшей ни вовремя отправлять ему письма, ни даже несколько раз лично посетить его в Ольденбурге. Не забывала герцогиня и о матримониальной политике, успешно выдав замуж двух своих дочерей за полезных германских принцев. Для своего сына она нашла невесту в соседнем герцогстве Мекленбург-Стрелиц – в 1785 г. в Потсдаме отпраздновали свадьбу между принцем Евгением-Августом Понятовским и Шарлоттой-Георгиной-Луизой-Фридерикой, дочерью герцога Карла Мекленбург-Стрелицкого. В 1787 г. у молодой пары родилась дочь Шарлотта, а в 1789-ом – сын Фридрих. Таким образом, благодаря усилиям неутомимой Софии, герцогство Бранденбургское стало одним из богатейших и влиятельнейших государств Германии. Пока, впрочем, это богатство и влияние не «конвертировалось» ещё в прирост территории и военную силу. То есть, Герцогство, разумеется, имело в своём распоряжении хорошо подготовленную и хорошо вооружённую армию, но деяния этой армии на текущий момент ограничивались манёврами и маршами по отличным бранденбургским дорогам. Это положение дел должно было измениться – количество должно было перейти в качество. Поэтому идея совместной интервенции монархов во Франции упала в Берлине на хорошо подготовленную почву. Это был тот самый шанс, который герцогиня София ждала всю жизнь. Она выступила с идеей проведения съезда заинтересованных монархов у себя в Бранденбурге. Точнее, в Потсдаме, где её муж лихорадочно готовил свой дворец Сан-Суси к приёму такого поистине небывалого количества высокопоставленных гостей. Потсдамская конференция состоялась 25 августа 1791 г. Присутствовали: король Швеции Фредрик-Вальдемар I, император Священной Римской Империи Леопольд II, цесарь Многих Народов Александр I. И, в качестве заботливого хозяина, герцог Бранденбургский Станислав-Август Понятовский. Там же, к слову, присутствовал в свите цесаря Александра племянник герцога, сын его оставшегося в Цесарстве брата Анджея – полковник Юзеф-Антоний Понятовский. Разумеется, хотя современники и оставили множество воспоминаний об этом знаменательном событии, они обошли молчанием вопрос, увидел ли полковник Понятовский своего двоюродного племянника, и что он чувствовал позже, когда этим важнейшим персонажам новой истории приходилось встречаться при совсем других обстоятельствах. Монархи постановили совместно потребовать от французов восстановления короля на троне (известия о «вареннском эпизоде» были ещё свежи) и обещали предпринять совместные действия, чтобы «создать для короля Франции возможность укрепить в полной свободе основы монархического правления». Таким образом, было принято принципиальное решение об интервенции монархической (называемой также «Первой» или «Потсдамской») коалиции во Францию. Во Франции эта декларация, само собой, была воспринята, как угроза революции. Но в первую очередь, после принятия новой Конституции, французы были заняты выборами в новое Законодательное Собрание («Легислативу»). Участие в них принимали исключительно т.н. «активные граждане», т.е. граждане, платящие предусмотренный законом налог, в отличие от граждан «пассивных», не отвечающих имущественному цензу. Кроме того, по закону в «легислативу» не могли быть избраны члены «Конституанты». Новое Собрание оказалось более радикальным, чем предыдущее. Монархисты-«фейяны» уже не составляли там большинства, самой большой фракцией были центристы («Конституционная партия»), присутствовало также значительное количество левых («якобинцы») и крайне левых депутатов («Гора» или «монтаньяры», поскольку они занимали самые верхние скамьи с левой стороны). Несколько депутатов от североамериканских колоний присоединились, само собой к крайне правой фракции. Они, хоть и были крайне возмущены «зверским и беззаконным убийством представителей народа, защищавших своего короля» (т.е. капитана Санглье и его людей), но, тем не менее, не отказались ещё окончательно от участия в политической жизни метрополии. Король, признав Конституцию, прибыл в Собрание и выступил там с примирительной речью. Но это не удовлетворяло дворян, которые массово покидали страну. Теперь уже не столько в Турине, сколько в принадлежащий Курфюршеству Трирскому Кобленц. Проблема «эмигрантов» становилась одним из важнейших вопросов французской в утренней и внешней политики. 31 октября 1791 г. «Легислатива» приняла декрет, обязывающий эмигрантов вернуться под страхом конфискации имущества. 29 ноября были приняты два других декрета – один требовал от курфюрста Трирского распустить армию эмигрантов, а другой – угрожал санкциями священникам, не присягнувшим Конституции. Это вызвало новый кризис в отношениях с королём – Людовик подписал обращение к курфюрсту, но отказался поставить свою подпись под декретом о священниках. Одновременно росла международная напряжённость. Монархи собирали силы для войны во Франции, во Франции готовились к войне. Самыми горячими сторонниками войны были члены партии жирондистов – течения, выделившегося из фракции якобинцев. Сами якобинцы, наоборот, считая, что революция должна нести народам мир, активно против войны протестовали. Несмотря на их сопротивление, 20 апреля 1792 г. «Легислатива» объявила войну королю Чехии и Венгрии Францу II, сыну умершего накануне императора Леопольда, ещё не избранному официально императором Священной Римской Империи. Людовик XVI, рассчитывавший на быстрое поражение французских войск и восстановление своей абсолютной власти на иностранных штыках, подписал эту декларацию. Началась война, целью которой было уничтожение французской революции.

moscow_guest: Король и его народ (продолжение) Французы, однако, сами нанесли первый удар. Они сразу же атаковали австрийские Нидерланды (Бельгию), рассчитывая на то, что их успех там вызовет восстание во владениях штатгальтера. Но французская королевская армия пришла за время революции в полное расстройство и оказалась неспособна к наступательным операциям. Уже через неделю с небольшим французы были разбиты под Турне и Кевреном и в беспорядке отступили обратно во Францию. Неудачи привели к недоверию солдат к «старым» офицерам – так 28 апреля взбунтовавшиеся солдаты убили во Фландрии маршала Дийона, обвинив его в измене. Не без значения для неудачи французского вторжения оказались и секретные контакты между Марией-Антуанеттой и австрийским двором. Так, незадолго до объявления войны королева передала австрийскому губернатору Бельгии Мерси-Аржанто (бывшему послу во Франции) планы французской кампании против Австрии. О её зашифрованных письмах в стан противника, разумеется, известно никому из революционеров не было. Но подозрения, естественно, накапливались, и чем дальше, тем больше. Вторжение французских войск в Бельгию привело в действие механизм «Потсдамской коалиции», являвшейся с формальной точки зрения, оборонительным союзом. В течение последних дней апреля войну Франции объявили Швеция и Цесарство. Тем не менее, они не торопились вступить в бой – после изгнания французской армии из Бельгии (осуществлённом силами самих австрийцев) на фронте установилось затишье. Войска коалиции, не спеша, собирались у французской границы. Между «потсдамцами», однако, не было единства. Участники коалиции были, в конечном счёте, «союзниками на час», преследующими каждый свои собственные цели, в числе которых ликвидация последствий революции занимала не самое главное место. Так, император Франц стремился восстановить и усилить во Франции австрийское влияние, осуществлявшееся при посредстве королевы Марии-Антуанетты. Король Фредрик-Вальдемар, кроме того, что стремился ослабить Францию, как потенциального «горизонтального» союзника Цесарства. Герцогиня Бранденбургская намеревалась приобрести для своего герцогства какие-нибудь земли на западе Германии. Цесарь Александр надеялся не допустить усиления Австрии и Швеции за счёт Франции и, соответственно, за счёт Цесарства. Ясно, что при таких изначальных настроениях союзники никак не могли действовать решительно и согласованно – каждый шаг они были вынуждены делать «с оглядкой» на партнёров. Шведской армией (и, формально, всеми войсками коалиции) командовал генерал-полковник Юхан-Кристофер Толль, бывший подчинённый фельдмаршала де Карналля и большой поклонник своего бывшего шефа. Толль был сторонником решительных наступательных действий, вследствие чего получил в придворных и военных кругах прозвище «генерал Вперёд» («general Fram»). Вместе с ним находился командующий войсками Бранденбурга курпринц Евгений-Август. Принц был противоположностью генералу – некоторые дипломаты называли его «господин Осторожный» («monsieur Prudent»). Привыкший во всём повиноваться своей властной матери он, даже действуя самостоятельно, вёл себя так, как будто герцогиня София стояла у него за спиной, не предпринимая необратимых действий до того, как тщательно взвесит все «за» и «против». Злые языки говорили, что аргументов «против» у него всегда оказывалось больше, чем «за». Такой «послушный сын» был крайне полезен Софии Понятовской, ибо Бранденбург никоим образом не был заинтересован в «молниеносной» кампании, к каковой стремился «генерал Вперёд». Наоборот, герцогиня рассчитывала (и в письмах Евгению постоянно об этом напоминала) на войну длительную. Чем дольше длиться война, тем больше будут цениться союзники и тем больше, соответственно, им заплатят за верность. София же намеревалась сделать своего старшего сына ценнейшим союзником для всех. Собственно, она действовала не только в интересах Евгения-Августа, но и своего первенца Пауля-Фридриха – она убедила герцога Ольденбургского выслать против Франции несколько своих собственных полков, обещая взамен не забыть его при «дележе добычи». Итак, принц Евгений-Август командовал своей бранденбургско-ольденбургской армией, стараясь по возможности «гасить» наступательные порывы генерала Толля. Тем временем во Франции назревал политический кризис. Законодательное собрание приняло ряд законов: о роспуске королевской стражи, об изгнании неприсягнувших священников и о призыве в Париж дополнительных сил Национальной гвардии. Людовик наложил своё вето на два последних, а также распустил правительство жирондистов, что привело к новым волнениям. Парижане ворвались в Тюильри и потребовали от короля отозвать своё вето. Людовик не оказал сопротивления и даже вышел к народу в красном фригийском «революционном» колпаке, но отменять своё предыдущее решение отказался. Народ, однако, удовлетворился видимой покладистостью своего монарха и оставил его в покое. Положение продолжало обостряться – в войну, кроме Австрии, Швеции и Бранденбурга, официально вступило Цесарство. В австрийских Нидерландах появилась армия генерала Тадеуша Костюшко. Получив известие об этом, Законодательное Собрание объявило 5 июля 1792 г. «Отечество в опасности» («la Patrie en danger»). Населению раздавались пики, в общественных местах выставлялись на всеобщее обозрение знамёна. Находившийся при штабе генерала Толля Ферзен подготовил от имени шведского командующего манифест к французам. В своей изначальной редакции этот документ грозил парижанам страшными карами в случае, если они «осмелятся поднять руку на Их Величества». Однако по настоянию принца Евгения-Августа, успевшего прочитать манифест перед его опубликованием, текст был коренным образом переделан: теперь из него были исключены угрозы, вроде угрозы судить всех членов Собрания и прочих «военным судом без всякой жалости». Окончательная редакция документа утверждала только намерение союзников «вести мирные переговоры ни с кем иным, кроме короля и назначенными им комиссарами». Ферзен был безутешен (потерпев провал в своих попытках освободить королевскую семью, он всячески старался «реабилитироваться» в глазах своего короля и, главное, Марии-Антуанетты), но был вынужден смириться с более «мирным» звучанием манифеста. Именно в таком «умеренном» варианте «манифест генерала Толля» и был зачитан в Законодательном Собрании 1 августа 1792 г. Теперь роли депутатских фракций поменялись: воинственные жирондисты, напуганные поражениями французской армии, были готовы начать мирные переговоры, а миролюбивые якобинцы, наоборот, призывали к »революционной войне в защиту свободы». В итоге «Легислатива» согласилась направить к союзникам комиссаров, чтобы требовать мира на основе восстановления довоенного «статус кво». Король, которому был направлен на подпись акт Собрания о назначении комиссаров для переговоров с «потсдамцами», торжествовал – всё шло в соответствии с его планом. 10 августа он утвердил комиссаров для переговоров с коалицией, которые отбыли на встречу с Толлем. Те не менее, начало мирных переговоров не означало ещё заключения мира – ни Толль, ни Костюшко, ни даже Евгений не соглашались просто уйти – они требовали признания за королём абсолютной власти, как это было до революции, не считая, естественно, территориальных уступок (здесь внезапно проявил твёрдость принц Евгений) и контрибуций. Переговоры затягивались, а Толль не соглашался объявить на время их перемирие. Наступление продолжалось. Если Костюшко, имея приказ Браницкого избегать, по возможности, самостоятельных действий и, скорее сочувствуя «конституционалистам», чем их осуждая, не особенно стремился помогать Толлю, держась вместе с австрийцами, то Евгений, намеренный приобрести для своего герцогства земли на западе, наоборот, действовал вместе со шведом. Наступающей шведско-бранденбургской (точнее – шведско-бранденбургско-ольденбургской) армии сопутствовал успех – 2 сентября она заняла город Верден, где командующий гарнизоном покончил с собой, не желая сдавать город, но не имея сил его защищать, затем 15 сентября небольшой городок Сен-Менеу в Шампани, где командующий армией Дюмурье (бывший мнистр иностранных дел, отставленный Людовиком) не решился дать Толлю бой и, наконец, 18 сентября заняла город Шалон на реке Марна. Причиной того, что армия шла до Марны (чуть больше сорока километров от Сен-Менеу) так долго, стал «господин Осторожность») – принц Евгений убедил генерала Толля, что следует тщательно разведать всю дорогу до Шалона, поскольку опасался, что отступивший Дюмурье может организовать по дороге засаду. Его беспокойство оказалось, впрочем, беспочвенным – Дюмурье знал, что силы Толля-Евгения превосходят его собственные (примерно 45 тыс. союзников против 20 тыс. французов) и решил отступить за Марну. Таким образом, когда Толль вошёл в Шалон он, к своему неудовольствию, обнаружил, что на другом берегу как раз напротив деревянного моста через реку Марна Дюмурье успел развернуть артиллерию, грозившую превратить марш через этот мост в гекатомбу для атакующих. Разумеется, «генерал Вперёд» решил не останавливаться на рубеже Марны, а переправиться через реку выше по течению и продолжить так успешно начатое наступление на Париж. Он продолжал искать переправу через Марну, когда 20 сентября получил донесение от принца Евгения, что вражеская армия заняла Сен-Менеу и движется к Шалону по той самой дороге, где несколькими днями ранее шли они сами. Это была армия генерала Франсуа-Кристофа Келлермана, шедшая из Меца на соединение с армией Дюмурье. Узнав о том, что между ним и Дюмурье уже находятся силы Толля, он готов было повернуть назад, но, получив известие о намерении Дюмурье оборонять переправы через Марну, продолжил движение на запад. Вечером того же дня близ селения Эпин (двенадцать километров от Шалона) произошло первое столкновение между авангардом Келлермана и арьергардом принца Евгения. Верх взял Келлерман и вынудил Евгения отвести свои силы за речку Вель, сам же разместил свои войска на её восточном берегу от Эпина (чуть на северо-запад от него) до Куртизоля на запад от него. Неудача Евгения заставила Толля изменить свои планы – теперь, имея на тылах французов, он не мог себе позволить себе на переправу через Марну без ликвидации этой новой угрозы. Евгений-Август получил приказ атаковать Келлермана и если не разбить его, то отбросить. 21 сентября, как только над долиной Вель рассеялся туман, артиллерия Евгения открыла огонь по позициям Келлермана. Та не осталась в долгу и начала интенсивно обстреливать позиции бранденбуржцев и шведов. Потери от артиллерийского огня были невелики у обеих сторон, так что Евгений, понукаемый Толлем, решил атаковать Келлермана силами своей пехоты. Вель неглубока, и её можно перейти вброд, что и намеревалась сделать пехота принца. Но Келлерман, в свою очередь, заметил подозрительное движение напротив Эпин и сделал свои выводы, в свою очередь, приказав перейти в контратаку собственной пехоте. Французы перешли Вель у Куртизоля и с криком «Vive la nation!» («Да здравствует нация!») атаковали фланг наступавших бранденбуржцев до того, как те успели сами перейти реку. Получив сообщение о неудаче бранденбургской атаки, Толль перебросил к Куртизолю дополнительные силы. Но атака шведско-бранденбургских колонн в районе Куртизоля завершилось такой же неудачей, как и первая у Эпина, тем более, что артиллерия Келлермана подолжала успешный обстрел наступающих войск противника. Примерно к пяти часам вечера артиллерийская дуэль прекратилась. Результаты были весьма неутешительны для союзников – теперь они оказались почти что в окружении (в довершение всего Дюмурье переправил часть своей кавалерии обратно через Марну и она атаковала правый фланг войск Толля). Объединённые силы Дюмурье-Келлермана превышали по численности силы Толля-Евгения, так что единственным разумным решением (что теперь был вынужден признать и «генерал Вперёд») было только отступление вдоль Марны на северо-запад к Ла-Вёв и далее на Конде. На следующий день, 22 сентября 1792 г. союзники оставили Шалон и ушли, оставив поле боя французам. Теперь уже Дюмурье преследовал по пятам отступавшего из пределов Франции противника. Потери сторон в битве при Куртизоле были невелики – всего несколько сот человек с обеих сторон, но значение её было огромным. Фактически это был переломный момент в войне «потсдамской коалиции» против революционной Франции. Оказалось, что расчёты европейских монархов на разложение французской армии были совершенно беспочвенны – вместо ожидаемой деморализации французы были охвачены революционным энтузиазмом. Вдобавок, с чисто военной точки зрения, «куртизольская канонада» продемонстрировала превосходство реформированной Грибовалем французской артиллерии над артиллерией шведской, остававшейся без изменений со времён Фредрика Молодого. Теперь после победы при Куртизоле и отступления армии интервентов (неудачу потерпели и остальные союзники – польско-австрийской армии не удалось взять Лилль) настроения в Париже изменились коренным образом. Французы уверовали в собственные силы и в свою способность защитить конституцию. Теперь французские «королевские комиссары» требовали уже только отступления войск «потсдамцев» на довоенные рубежи, но и роспуска военных формирований, сформированных эмигрантами из Кобленца. При этом они требовали этого в полном соответствии с требованиями «декларации Толля», то есть именем короля Людовика. Король Франции оказался, таким образом, в положении более чем глупом – от его имени революционное Законодательное Собрание требовало от монархов, воюющих за восстановление его «попранных прав», признать своё поражение. Уже неоднократно такие видные революционные политики, как Жак-Пьер Бриссо и Жорж-Жак Дантон (особенно последний) требовали открытого осуждения королём иностранной интервенции. Людовик, обычно делавший всё, что от него хотели революционеры, понимал, однако, что выполнив это требование, он окажется в ловушке – революционные перемены он не принял и с ними не смирился, по-прежнему надеясь на подавление революции силами иностранных штыков, он не мог открыто и всерьёз выступить против тех, на чью помощь надеялся. Это полностью «подорвало бы его кредит» среди эмигрантов и убедило бы их в том, что он является не более, чем «марионеткой Легислативы», считаться с которым не стоит. Поэтому он всё серьёзнее задумывался о побеге из Франции, хотя ранее, до битвы при Куртизоле, принципиально отказывался от всех предложений подобного рода, от кого бы они не исходили. Однако теперь, когда «освобождение» шведской армией откладывалось на неопределённое время, в секретной переписке королевской семьи (в первую очередь, разумеется, Марии-Антуанетты) снова появилась тема «побега из Парижа». Сами письма королевы, правда, в руки революционеров не попали, но зато им удалось выследить одного из депутатов «Легислативы» (Шарля-Анри Пертюи, депутата от Квебека) передававшего одному из слуг королевы своё собственное шифрованное послание. Собрание немедленно проголосовало за арест Пертюи. Тот был немедленно схвачен и допрошен, но давать какие-либо показания отказался, настаивая, что действует по приказу «Их Величеств». Этого оказалось достаточно – если не для «Легислативы», то для клуба Кордельеров и народа Парижа. Народ воспринял известие о «заговоре Пертюи», как явное свидетельство измены короля. Обычно в саду королевской резиденции в Тюильри было множество гуляющей публики, но теперь он был пуст, поскольку в мнении «санкюлотов» он стал «территорией Австрии» или даже «територией измены». Дантон, Демулен, Марат, Робеспьер и другие ораторы кордеьеров призывали к ликвидации монархии. Конституционно-монархический клуб фейянов был распущен. В Париже в это время интенсивно формировались новые части на основе регулярно прибывавших подкреплений из провинций, так что город и его окрестности были переполнены вооружёнными людьми, готовыми к действию. Национальная гвардия, которая должна была обеспечивать в городе порядок, получила приказ охранять дворец Тюильри, но многие командиры предпочли уклониться от его выполния и держать нейтралитет. В Париже городские секции создали Парижскую коммуну с неограниченными полномочиями, ставшую, практически, революционным органом власти, независимым от «Легислативы». 10 октября 1792 г. по её призыву вооружённые отряды восставшего народа двинулись на Тюильри. Вначале они пробовали занять дворец мирно, но швейцарская гвардия короля открыла по ним огонь. Разгорячённые пролитой кровью, повстанцы начали штурм дворца. Комендант Национальной гвардии Мандат пытался организовать оборону, но большинство его людей, как уже было сказано, предпочло держать нейтралитет или даже перейти на сторону повстанцев. В сложившейся ситуации Людовик XVI не решился продолжать сопротивление и сдался на волю Законодательного Собрания, оставив защищавших его швейцарцев. Те продолжали защищать дворец, но у восставших было явное преимущество как в людях, так и в артиллерии. Большая часть гвардейцев была убита при штурме, часть после (некоторым, в т.ч.командующему Национальной гвардией отрезали головы и подняли на пики) а часть их была арестована и заключена в тюрьмы. Что касается Законодательного Собрания, то оно приняло короля и его семью с уважением, но приостановило исполнение им своих обязанностей, а самого Людовика заключило вместе с семьёй в замок Тампль. Парижская коммуна стала де-факто единственной властью в столице. Под её давлением «Легислатива» признала за ней исключительные права на исполнение функций столичной полиции и общей безопасности с правом ареста «подозрительных лиц» (к которым относились все несогласные с решениями Собрания) и учредила Чрезвычайный трибунал для суда над «роялистами», к которым, опять же, относились все это «подозрительные». В Париже и провинции начались массовые аресты. Но и это было ещё не всё. По мнению радикальных якобинцев успехи армии на фронте могли быть сведены на нет «заговором роялистов» в столице. В пользу этой версии свидетельствовало поведение бывшего командующего Национальной Гвардией, а до давнего времени – командующего одной из армий Лафайета, который (после долгой и безуспешной борьбы с решениями Собрания), узнав о свержении Людовика, перешёл на сторону интервентов, сдавшись цесарским войскам. Костюшко, лично (как и многие иные офицеры Цесарства) сочувствовавший революции на её на начальном этапе и восхищавшийся лично Лафайетом (являвшимся, как и он сам, масоном) поначалу принял его самым дружественным образом. Но, получив строгие приказы из Киева, где цесарь Александр был крайне недоволен ролью маркиза в «вареннском эпизоде», был вынужден арестовать его и отправить под конвоем в пределы Цесарства. В конечном счёте герой американской войны оказался в заключении в москворусской Костроме, где был вынужден ждать «лучших времён». Законодательное Собрание, отстранив от власти короля, объявило о выборах в новый государственный орган – Национальный Конвент (впервые - по принципам не цензового, а всеобщего, хотя и непрямого, избирательного права). Пока же шли выборы его депутатов, инициативу взяли на себя радикальные политики из радикальных клубов.

moscow_guest: Король и его народ (окончание) После принятия «закона о подозрительных» в Париже и некоторых других городах в конце октября начались массовые аресты. В столице было арестовано несколько тысяч человек. Городские тюрьмы были переполнены, по городу ходили самые невероятные слухи. Так стал набирать силу один из них, гласивший, что арестованные «роялисты» готовят восстание, что тюремная охрана заодно с ними, и что в «назначенный день» (обычно его наступление связывали с ожидаемым наступлением войск интервентов) они (в первую очередь уцелевшие при штурме Тюильри швейцарские гвардейцы) выступят с оружием в руках, а тюрьмы и монастыри, где они содержатся, превратятся в контрреволюционные крепости в центре революционной столицы. Слухи эти звучали совершенно фантастически, но им верили. Столицу охватывали всё более и более радикальные настроения. Несмотря на то, что к расправе над контрреволюционерами призывали и некоторые газеты (как издаваемый Жаном-Полем Маратом «Друг народа»), движение было в основном стихийным, не имеющим конкретных организаторов и вождей. Парижские секции одна за другой принимали постановления, что «нет иного средства избежать опасностей и увеличить рвение граждан для отправки на границы, как немедленно осуществить скорое правосудие над всеми злоумышленниками и заговорщиками, заключёнными в тюрьмах». В некоторых тюрьмах и превращённых в тюрьмы монастырях заседали «народные комиссии» («les comissions populaires»), массово приговаривавшие заключённых к смерти. Исключения были редки (хотя они всё-таки были) – в большинстве случаев попытки секций просить за некоторых заключённых наталкивались на жёсткий ответ комиссий «ходатайствовать за изменников бессмысленно!». В большинстве же мест заключения расправы с узниками проводились без излишних формальностей. Зачастую уничтожение заключённых производилось не в тюрьмах, а на улицах – толпа нападала на кареты и повозки, перевозившие заключённых из одной тюрьмы в другую (зачастую по приговорам тех самых «комиссий») и убивала их с криками «Да здравствует нация!». В первую очередь смерти подверглись швейцарские гвардейцы, защищавшие Тюильри и неприсягнувшие священники. Был убит также так неудачно «попавшийся» революционерам канадец Пертюи. Были также убиты ещё два депутата «Легислативы» от Новой Франции, пытавшиеся остановить самосуд над их товарищем. Вообще Законодательное Собрание пыталось ограничить масштабы происходящего, отправив «в центры событий» несколько таких депутатских делегаций. Но и остальным депутатам успех не сопутствовал – толпа не желала их слушать, хотя больше из них никто не погиб – они не вызывали у революционеров такого отторжения, как уже зарекомендовавшие себя в качестве «роялистов» американцы. Прочие власти Франции также не имели никаких возможностей остановить «ноябрьские убийства», да многие и не пытались этого сделать. Так якобинец Дантон, министр юстиции образованного после падения Тюильри нового правительства, прямо заявил «Мне наплевать на заключённых! Пусть с ними будет всё что угодно!», а жирондист Ролан, министр внутренних дел на следующий день после резни предложил в своей речи предать всё произошедшее забвению. Не взяла ситуацию под контроль и Коммуна – среди её членов было достаточное количество сторонников именно такого развития событий. После получения известий о «правосудии народа в Париже» и призывов Марата убийства произошли и в других городах; там, правда, их масштаб был несравним со столичным – если в столице погибли более тысячи человек, то в провинции – не более сотни. Через несколько дней в Париж пришло известие о новой крупной победе революционных армий – 6 ноября 1792 г. генерал Дюмурье разбил под Монсом соединённые австро-польские силы эрцгерцога Альберта и генерала Костюшко. Интервенты отступали к Брюсселю, Австрийские Нидерланды пали к ногам революционных солдат. Париж праздновал – казалось, сама История решила добавить к победе над врагом внутренним победу над врагом внешним. Но смерть «троих американских мучеников» («les trois martyrs amériquains»), как стали их называть франкоамериканцы, когда до них дошло известие о трагедии в метрополии, оказалась чреватой крайне важными последствиями для отношений «старой» и «новой» Франций, она, фактически, инициировала полный разрыв между этими двумя частями единого Французского Королевства. Оставшиеся в живых американские депутаты «Легислативы» немедленно покинули Париж и тайно отбыли на корабле в Канаду. Там (в смысле, по всей Новой Франции) уже ширилось возмущение после сообщений об «октябрьской революции» и аресте короля. В Сен-Луи как раз в это время заседало Собрание Границы, обсуждавшее вопрос о «бесчинствах санкюлотов в метрополии». К конкретному решению оно, однако, прийти не успело, ибо в последний день его заседания в Сен-Луи как раз прибыл гонец из Канады, сообщивший о возвращении в Новую Францию «чудом спасшихся депутатов». Собрание приняло предложение интенданта Шуто о созыве общей «Ассамблеи Новой Франции» для обсуждения положения, сложившегося в результате «парижского мятежа». Для созыва этой новой Ассамблеи был, по согласованию с представителями Канады и Луизианы, выбран город Монреаль. Город этот значительно разросся по сравнению со временами «Войны за отвоевание» и в последнее десятилетие XVIII в. представлял из себя уже действительно настоящий торговый город, а не просто форт с предместьями, как когда-то. Торговые обороты монреальского рынка уже превышали обороты рынков Квебека (когда-то Квебек был вообще единственным поселением Новой Франции, достойным называться «городом») и Сен-Луи. В городе имелась достаточно богатая (в основном, благодаря торговле с Европой и Соединёнными Штатами) буржуазия, объединённая в Торговую Палату. Именно недавно построенное (1789 г.) просторное здание Торговой Палаты (представлявшее собой копию ренессансной парижской Ратуши) должно было служить в качестве места собрания представителей франкоамериканцев, которым предстояло теперь решать свою судьбу независимо от столицы, власть которой они более признавать не соглашались. «Ассамблея» собиралась в два этапа и в двух (если можно так выразиться) слоях. Во-первых, это были вожди племён (или их представители) с Собрания Границы, а также высшие сановники Луизианы и Канады, вместе называемые « сеньорами» («les seignieurs»). Во-вторых, избранные по тем же спискам, по которым год тому назад выбирались депутаты «Легислативы», представители народа, именуемые «популярами» («les populaires»). Только теперь депутатов от популяров было гораздо больше, чем в своё время посланников в столицу, так как представляли они своих избирателей уже не в далёкой метрополии, а у себя дома. Сеньоры, ясно, были лучше организованы и собрались раньше. Уже 20 ноября в Монреале начались заседания «конвента сеньоров» («la convention des seignieurs»). Основным вопросом «Конвента» был, естественно, вопрос об организации власти в Новой Франции в условиях «отпадения метрополии». Сеньоры, разумеется, намеревались принять всю её полноту на себя, отведя популярам роль чисто номинальную, роль статистов при одобрении решений «Конвента». Но полностью проигнорировать мнение популяров было, однако, невозможно – предстоящая война в Европе (а в неизбежности войны с «парижскими мятежниками» никто не сомневался) требовала денег, а деньги были у буржуазии, т.е. тех самых популяров. Кроме того, и среди самих сеньоров не было единства – интендант Шуто и губернаторы Канады и Луизианы опасались (и небезосновательно), что вожди Границы, почувствовав отсутствие над собой «королевской длани», могут выйти из их повиновения. Таким образом, голоса некоторых сеньоров, настаивавших на отмене созыва ассамблеи популяров, оказались в меньшинстве. 10 декабря в Монреале открылась первая сессия Ассамблеи Новой Франции. Началась она, естественно, с торжественного молебна «за здравие Его Величества короля Франции» в кафедральном соборе Монреаля (на тот момент – с ещё незаконченной внутренней отделкой). Затем депутаты, приветствуемые толпами горожан, перешли в здание Торговой Палаты, где принесли присягу на Библии в верности Людовику XVI, «пленённому злокозненными и безбожными мятежниками». Присяга прошла без инцидентов – все депутаты Ассамблеи относились к роялистам, причём роялистам самым искренним. Самыми преданными Бурбонам были, разумеется, Стражи Границы, у которых фигура «доброго короля Луи» была окружена культом, почти что религиозным. Несколько более «прагматичным» подходом отличались коммерсанты городов долины Миссисипи и Святого Лаврентия: для них «священная особа монарха» была гарантом мира и стабильности – основ процветания промышленности и торговли. Для сеньоров же, как упоминалось выше, король всегда был «высшим арбитром», слово которого было последним в каждом споре между ними. И для всех них вместе было невообразимой вещью, как это вообще можно «арестовать» и «судить» того, кому самому самим Богом предназначено править, судить и миловать. Всё происходившее в метрополии представлялось франкоамериканцам (вне зависимости от сословных различий) как «ниспровержение основ», «дьявольский соблазн» или «светопреставление». Поэтому Ассамблея однозначно и единогласно высказалась за немедленное объявление войны «парижским узурпаторам» и посылку в Европу нескольких регулярных полков Стражей и войск Канады. В Луизиане не было свободных сил (оборона Луизианы обеспечивалась, в основном, слабыми отрядами местных ополченцев), но тамошние жители в верноподданном порыве обязались сформировать для отправки в «новый крестовый поход» один полк пехоты и один – кавалерии. Для обеспечения необходимых для войны в Европе средств был установлен новый чрезвычайный налог, прозванный «европейским». На время «пребывания Его Величества и Его Высочества Дофина в плену» в качестве регента Королевства Французского Ассамблеей был признан граф Прованский. Воодушевление было всеобщим. Перед Палатой собралась толпа горожан, выкрикивавшая: «Смерть санкюлотам!», «Смерть жирондистам!», «Смерть безбожникам!», а иногда даже и «Смерть парижанам!». После торжественного объявления с балкона Палаты похода в Европу в Монреале (а затем и в прочих городах) началась массовая запись волонтёров в «крестоносцы». Не без значения оказалась и инициатива адмирала Луи-Филиппа Риго де Водрейля (назначенного Ассамблеей командующим флотом). По его настоянию была принята декларация «К офицерам и матросам Флота Его Величества», призывавшая экипажи кораблей переходить на сторону роялистов. Ассамблея завершила свою работу. Флот адмирала Водрейля начал перевозку войск в Голландию, где они поступали под команду формировавшего контрреволюционную армию принца Конде. Тем временем в Париже вовсю разворачивались грозные события. Созванный в конце ноября 1792 г. Национальный Конвент («la Convention Nationale») объявил Францию республикой. Теперь, после объявления вне закона клуба фейянов, во Франции не оставалось более сторонников монархии. В истории Франции наступила новая эра, что было зафиксировано в решении Конвента от 22 ноября 1792 г., объявленного отныне первым днём Первого Года Республики («la première journée de l'An Un de la République»). Немаловажную роль в этом сыграло одно из пророчеств Нострадамуса, поставившего в одном из своих «катренов» именно год 1792-ой, как момент принятия нового летосчисления. Идея «смены календаря» носилась в воздухе, и члены Конвента приняли её. Шли приготовления к процессу бывшего короля, которого называли теперь не иначе, как «гражданин Луи Капет». Почему революционные законодатели выбрали для «свергнутого тирана» имя его жившего почти тысячу лет назад предка, а не родовую фамилию «Бурбон», так и осталось неясным. Где-то в конце года во дворце Тюильри обнаружили таинственный «железный шкаф» с королевскими документами, что вызвало немалую сенсацию, поскольку однозначно свидетельствовало о том, что двор массово использовал в своей политике подкупы и коррупцию. В частности, было установлено, что взятки от короля получал, между прочими, покойный граф Мирабо. Его тело извлекли из Пантеона героев, где оно покоилось, и с позором перенесли на кладбище казнённых преступников. Документы из «железного шкафа» послужили в качестве обвинительных улик на открывшемся 10 февраля 1793 г. процессе. Король отдавал себе отчёт в том, что его судьба уже решена независимо от его показаний, но, тем не менее, решил защищаться перед Конвентом, не столько для того, чтобы спасти свою жизнь, сколько для того, чтобы спасти свою честь. Его обвиняли в различных «преступлениях»: в попытке разгона Генеральных Штатов, в пролитии крови народа 14 июля 1789 г., в пролитии крови 10 октября 1792 г., в наложении вето на закон создании лагеря федератов, в том, что он инициировал «потсдамскую конференцию» монархов и во многом другом. Людовик отвечал мужественно и спокойно – насколько он был нерешителен, когда нужно было активно действовать, настолько же он был решителен теперь, когда мог только пассивно сопротивляться. Он подчёркивал, что не нарушал законов, поскольку ни один из них не запрещал ему делать то, что он делал, что он не стремился никогда к пролитию крови французов, что он узнал о событиях в Бранденбурге только постфактум, как и все остальные, что, в конце концов, кровопролитие при штурме Тюильри начал отнюдь не он. Между прочим, он поставил под сомнение свою подпись под рядом документов, а также отрицал, что был в курсе существования «железного шкафа» в своём дворце. В своём последнем слове Людовик сказал, что «его совесть чиста» Тем не менее, 15 марта 1793 г. Конвент признал «гражданина Капета» виновным в «заговоре против общественной свободы и общей безопасности государства». Затем, 17 марта большинством голосов (незначительным, почти половина депутатов предлагала другие формы наказания, такие, как тюремное заключение или ссылка) он проголосовал за казнь «Луи Капета». Только один депутат от Вандеи отказался участвовать в голосовании, заявив, что особа короля священна и судить его – святотатство. В своём последнем письме Конвенту приговорённый монарх просил отсрочки в три дня, чтобы попрощаться с семьёй без свидетелей, а также о том, чтобы позволить ей свободно уехать. Он просил также, чтобы Конвент помог финансово тем лицам, которые получали от него пенсии, поскольку среди них много стариков, женщин и детей, не имеющих других средств к существованию. В отсрочке казни Людовику было отказано, однако, позволено попрощаться со своей семьёй и причаститься у неприсягнувшего священника. 21 марта 1793 г. Людовик XVI был гильотинирован на Площади Революции и похоронен на кладбище церкви Мадлен. Рассказывают, что последними его словами, обращёнными к палачу и его подручным, были: «Господа, я невиновен во всём, в чём меня обвиняют. Я надеюсь, что моя кровь сможет обеспечить счастье французов». Шёл Первый Год Французской Республики. Его третий месяц ещё не получил нового названия.

Александр: Если в коалицию против Французской Республики вступила Новая Франция, какова позиция США? Может тоже пошлют пару полков в Европу. Или если они на стороне революции - могут отвлечь силы французских лоялистов в Америке на себя.



полная версия страницы